-- Завтра, Маріанна Александровна. Покойной ночи, отвѣчалъ онъ, выходя въ дверь.
Осенній вѣтеръ точно плакалъ, завывая въ неплотно притворенную должно-быть трубу, когда онъ раздѣлся и легъ въ постель; онъ взялъ было книгу, но тотчасъ же закрылъ ее и лежалъ съ открытыми глазами, думая о сосѣдкѣ; по временамъ. надѣвъ туфли и халатъ, онъ подходилъ къ окну, подымалъ штору и глядѣлъ на полукруглое окно сосѣдокъ; у нихъ былъ огонь; на бѣлой занавѣскѣ двигались двѣ женскія тѣни; Лучаниновъ ложился, но чрезъ полчаса опять вскакивалъ посмотрѣть что дѣлается у Топоровскихъ.
Старуха познакомила его нѣсколько со своею семейною хроникой; вотъ что онъ зналъ изъ ея отрывочныхъ разказовъ: князь, отецъ Маріанны Александровны, единственный сынъ старухи, получилъ послѣ отца нѣсколько сотъ душъ, хорошо устроенное, впрочемъ дѣдомъ, а не отцомъ князя, помѣстье и небольшой капиталъ; за женою (сосѣдкой по имѣнью) онъ взялъ маленькое, смежное со своимъ, незаложенное помѣстье. Жить можно было, особенно въ деревнѣ, да еще при тогдашнихъ условіяхъ. Но князь Топоровскій, съ далеко не Радзивиловскими средствами, имѣлъ широкія замашки "пана коханка". Но смерти отца онъ первое что сдѣлалъ, заложилъ имѣніе, и на вырученную отъ залога сумму увеличилъ отцовскую псовую охоту, снабдилъ охотниковъ серебряными рогами, а лошадей уздечками тоже съ серебрянымъ наборомъ. Воспитывался онъ въ Петербургѣ, въ одномъ изъ корпусовъ; кончивъ курса, поступилъ юнкеромъ въ уланы, но дослужившись до чина корнета, вышелъ еще при жизни отца въ отставку и завалился въ деревнѣ, растолстѣвъ до безобразія. Воспитавшись и довольно долго живши въ русскомъ обществѣ, какимъ образомъ сумѣлъ онъ сохранить старинныя привычки пана, довольно трудно объяснить; силачъ, огромнаго роста, съ длинными темнорусыми усами, коротко остриженный, онъ и съ виду походилъ скорѣе на старинный портретъ какого-нибудь сановитаго, ясновельможнаго воеводу временъ Баторія чѣмъ на князя девятнадцатаго столѣтія; по убѣжденіямъ онъ былъ Русскій, по привычкамъ -- закоренѣлый панъ стараго польскаго времени.
На охоты его, въ отъѣзжія поля, съѣзжалось иногда два-три уѣзда; пиръ горою шелъ часто мѣсяцъ изо дня въ день, безъ малѣйшихъ промежутковъ; нерѣдко гости спали тутъ же гдѣ пили, кто подъ столомъ, кто въ креслахъ, или на диванѣ; человѣкъ до десяти мелкопомѣстныхъ дворянъ и шляхтичей, кто въ качествѣ шута, кто неизвѣстно даже въ какомъ качествѣ, проживали у него постоянно. Больная жена, которую онъ любилъ, часто не могла спать отъ пѣсенъ и громкаго хохота гостей и весельчака хозяина. Любопытно было бы посмотрѣть въ желудки гостей, кушавшихъ рѣшительно по цѣлымъ днямъ; завтракъ тянулся до обѣда, послѣ обѣда жженка и опять закуска, продолжавшаяся до ужина; все это, до свѣта, запивалось наливками и венгерскимъ; до солнечнаго восхода еще, дворня тащила на кухню за рога барановъ; за погребомъ верещали свиньи, приведенныя на съѣденіе; поваренки ощипывали гусей; на кухнѣ стучали поварскіе вожи; въ погребѣ цѣлый день стояли дежурныя бабы, отпуская холодный квасъ, медъ и пиво. Ключницѣ, завѣдывавшей винами а наливками, доставалось пуще всѣхъ: "ногъ подъ собой не слышу; отъ-то жизнь наша подневольная," говорила она, уставляя въ корзинку, принесенную двумя лакеями, бутылки со смородиновками, вишневками и запеканками. Одни повара не управлялись и прибѣгали къ посильной помощи другихъ дворовыхъ: такъ, форейтору поручалось вертѣть мороженое, кучера начиняли гусей яблоками и черносливомъ, псарь взбивалъ метелочкой яичные бѣлки для пирожнаго, доѣзжачій обвертывалъ бумагой котлеты.
Одно время образъ жизни Топоровскаго возбудилъ даже подозрѣніе мѣстной администраціи.
-- Не кроется ли подъ этимъ чего-либо? спросилъ исправника однажды, притворивъ двери, губернаторъ, пріѣхавшій ревизовать уѣздъ.
-- Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ исправникъ, нерѣдко самъ угощавшійся по суткамъ у хлѣбосола-помѣщика, -- ничего не кроется, кромѣ того....
-- Кромѣ чего? спросилъ начальникъ губерніи.
-- Кромѣ того что пьютъ точно что много.
-- Да пить пускай ихъ, порѣшилъ губернаторъ, оставивъ съ тѣхъ поръ всякія опасенія.