У Топоровскаго было нѣсколько уголовныхъ дѣлъ, но далеко не политическаго характера; на сѣрыхъ крышкахъ этихъ дѣлъ было надписано, на одномъ: "о побіеніи и выгнаніи въ шею дворянина такого-то изъ ресторана г-жи Пшицеловской во время ярмарки". На другомъ: "о высѣченіи розгами и засаженіи въ погребъ шляхтича, имя рекъ". На третьемъ: "о причиненіи побоевъ и оторваніи лѣваго пейса вилькомирскому мѣщанину Еврею Фейнгольду". Рядомъ съ этимъ непростительнымъ самоуправствомъ, нерѣдко онъ выручалъ изъ бѣды, давъ сотню, другую рублей высѣченному дворянину; дарилъ ни съ того, ни съ сего пустошь, или мельницу шляхтичу. И пострадавшіе хвалили его, звали благодѣтелемъ. "Нынѣшніе паны вѣжливы, а попроси, не дадутъ ломанаго гроша", говорили бѣдняки, вспоминая чуть не со слезами Топоровскаго.
Также въ противорѣчіе своему безпутству, Топоровскій уважалъ мать и нѣжно любилъ маленькую, единственную свою дочь, "Маріанночку" (такъ онъ называлъ ее). "Да; надо перестать; ну, не сердитесь", говорилъ онъ, цѣлуя руки матери, когда она принималась журить его. День-другой прекращалось пированье: гости разъѣзжались; Топоровскій ѣздилъ на жнитво, какъ путный хозяинъ. Но на третьи сутки заѣзжалъ къ сосѣду съ охоты, подгуливалъ; и вечеромъ въ широкія ворота помѣстья Топоровскихъ вваливала, со звономъ охотничьихъ роговъ и пѣснями, цѣлая толпа конныхъ, вереница колымагъ, бѣговыхъ и всякихъ дрожекъ, и снова начиналась кутерьма на цѣлую недѣлю, "здоровье княжны Топоровской!" кричалъ хозяинъ "Сто лѣтъ! Бондзь здрова!" подхватывали гости, и трехлѣтнюю Маріанну, сонную, одѣвали и приносили къ отцу въ залу. Испуганными глазами глядѣлъ ребенокъ, прижавшись къ мощной груди отца, на раскраснѣвшіяся лица пирующихъ, не понимая гдѣ онъ и происходитъ ли все это на яву, или же сновидѣнье. Выбѣжавшая жена наконецъ уносила дочь. "Ну, унеси, душа моя, возьми," цѣлуя жену, говорилъ Топоровскій. "Хотѣлось выпить за ея здоровье.... Прощай, моя горленка," прибавлялъ онъ, крѣпко разцѣловавъ и передавая нехотя ребенка. "Бондзь щенстлива и здрова ксендина!" провожало громкимъ крикомъ взятую матерью дѣвочку гости.
Имѣнья перезакладывались; отхожія пустоши, хутора продавались; платились неимовѣрные проценты Евреямъ, которые роемъ налетали на Топоровскаго, какъ мухи на варенье; сбереженный матерью небольшой, послѣдній капиталъ, Топоровскій уговорилъ ее отдать одному барону, который проигралъ все, даже жену свою, и остался съ однимъ хлыстикомъ. Жена и мать плакали; Топоровскій, расчувствовавшись, самъ плакалъ съ ними, называя себя безпутнѣйшимъ человѣкомъ. Искреннее раскаяніе гуляки не вело, однако, къ исправленію. Подходила ярмарка, именины сосѣда, Топоровскій, напившись, закладывалъ Еврею серебряные охотничьи рога и затѣвалъ уже у себя продолженіе попойки. Наконецъ имѣніе описали, исключая Подвинки, деревни матери Маріанны Александровны; Топоровскій окончилъ дни свои отъ апоплексическаго удара. Чрезъ пять лѣтъ послѣ его смерти началась ревизія дворянскихъ родовъ; Топоровскіе, мать и дочь, непризнанныя родными, лишились имѣнія и жили послѣ ревизіи года два въ Подвинкѣ; что вытерпѣли онѣ тамъ отъ гордыхъ родственниковъ, отъ жидовъ и сосѣдей, трудно и тяжело разказывать; наконецъ родные по женской линіи оттягали и это послѣднее имѣніе. Старушка завела тяжбу и переѣхала со внучкой въ нѣмецкій городъ, гдѣ мы и познакомили съ нею нашего читателя. Сначала у дѣвушки была нянька Нѣмка, но когда дѣла пошли худо, Нѣмка была отпущена, и дѣвочка осталась за рукахъ больной матери и бабушки. Все воспитаніе со стороны бабушки (матъ постоянно лежала) ограничивалось внушеніями: "ты ксендина, ты не должна держать себя наравнѣ съ крестьянками." "Отчего же?" спрашивала дѣвочка, любившая рвать съ ними васильки въ полѣ и вить вѣнки изъ нихъ. "Какъ отчего? Онѣ все-таки холопки, а ты ксендина." Но какъ ни добиралась молодая головка до различія бѣдной княжны съ холопкою, никакъ, однакожь, не могла добраться, слава Богу. Нужда, съ которою сражалась ежедневно бабушка, и бѣдное, набойчатое платьице, напротивъ, ясно говорили ей: "не вѣрь; нѣтъ никакого вѣдь различія между княжной и крестьянкой".
И вотъ вышла изъ нея эта странная дѣвушка, которую видитъ читатель; природа дала ей, въ самомъ дѣлѣ, грацію, какой, можетъ-быть, позавидовала бы иная "ксендина"; уроки матери дали умѣнье читать, писать кой-какъ, но хороводъ, дружба съ крестьянками, надѣлили ее любовью къ родной природѣ, рощѣ, къ мирной тишинѣ деревни, къ полю волнующемуся что море! къ рѣкѣ широкой, тихой какъ стекло и синей какъ лазурь очей русской красавицы.
Оставшись лѣтъ шести послѣ отца, Маріанна хорошо помнила его и любила не меньше матери и бабушки; она часто вспоминала потомъ какъ, прижавшись къ его широкой груди, она разглаживала его длинные, густые усы; какъ мать учила ее, держа за рукахъ, во время кутежа: "погрози ему". Ребенокъ грозилъ пальчикомъ, и расходившійся гуляка билъ объ полъ вдребезги стаканъ, складывалъ на груди руки и задумывался; гости обыкновенно разъѣзжались послѣ этого, зная что хозяинъ день-другой не будетъ бражничать. Вотъ что узналъ Лучаниновъ изъ отрывочныхъ разказовъ бабушки и внучки о прежнемъ ихъ житьѣ-бытьѣ.
Вѣтеръ продолжалъ шумѣть верхушками акацій и сиреней въ палисадникахъ; шелъ мелкій дождь, когда Лучаниновъ, проснувшись часу въ девятомъ утра, поднялся съ постели. Въ дверь постучался кто-то; Лучаниновъ отворилъ, и въ комнату вошелъ хозяинъ съ обычнымъ "schön guten morgen и съ кипящимъ самоваромъ.
-- Наша сосѣдка, Frau von.... началъ онъ, совершивъ реверансъ, своимъ плачевнымъ голосомъ,-- умерла сегодня, въ пятомъ часу утра.
-- Умерла?
-- Скончалась, продолжалъ хозяинъ.-- Разумѣется, ей мудрено ли умереть.... семьдесятъ лѣтъ, но жаль мнѣ фрейлейнъ; родные, говорятъ, богатые и гордые, не принимаютъ ихъ.... Одна осталась; жаль, добавилъ онъ, почесавъ у себя за ухомъ и задумавшись.-- Adieu, Herr....
Лучаниновъ одѣлся и пошелъ къ Топоровскимъ; съ ихъ лѣстницы сходилъ, въ черномъ, длинномъ сюртукѣ и шляпѣ длинный и необыкновенно гибкій патеръ; онъ смѣрилъ искоса Лучанинова и приподнялъ шляпу. Отвѣтивъ на поклонъ, Владиміръ Алексѣевичъ поднялся на лѣстницу. Маріанна Александровна стояли у стола, на которомъ, уже одѣтая, лежала покойница; какая-то немолодая женщина сидѣла у окна и пила что-то черное; швея, надѣвъ шляпку, собиралась въ лавки. Лучаниновъ поклонился молодой хозяйкѣ и всталъ у двери онъ хотѣлъ было сдѣлать обычный вопросъ: "когда скончалась" и т. д., но раздумалъ, опасаясь встревожить дѣвушку.