-- Въ коммодѣ.... Да ты откуда же? Изъ Москвы?
-- Нѣтъ. Я пріѣхалъ въ Петербургъ вмѣстѣ съ Петромъ Алексѣевичемъ; я межевалъ у Григорья Сергѣевича....
-- А Корневъ гдѣ?...
-- Онъ за границею; мѣсяца три какъ уѣхалъ.... Развѣ онъ не писалъ вамъ?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, все продолжая сидѣть на томъ же стулѣ.-- Но разкажи ты, какъ это все случилось? Садись.
-- Бумаги ваши найдены въ столѣ у Аристархова; оттуда взяты, и полиція хотѣла отправить ихъ къ вамъ по принадлежности, но въ это время графъ увѣдомилъ Петра Алексѣевича; Петръ Алексѣевичъ и получилъ ихъ. Прошеніе о вводѣ во владѣніе съ ихъ стороны подано; надо подать и вамъ; исправникъ, судья и стряпчій, говорятъ, идутъ подъ судъ за неправильный вводъ во владѣніе прежде срока; въ консисторіи слѣдствіе.... Говорятъ, передряга идетъ страшная; замѣшаны будто бы многіе; но ваше дѣло, вы не безпокойтесь, въ порядкѣ все, благодаря Бога; отецъ мой пріѣхалъ въ Москву. Но вотъ жаль: кладовая въ Васильевскомъ съ картинами и вещами сгорѣла съ мѣсяцъ тому назадъ.
-- Это жаль.... Отчего?
-- Да, говорятъ, отъ трубки; ночной сторожъ на крыльцѣ выколотилъ трубку, отвѣчалъ Петруша, наливая стаканы.
До разсвѣта толковали пріѣзжій и Лучаниновъ; Владиміръ Алексѣевичъ легъ наконецъ, во возбужденные неожиданною вѣстью нервы долго не могли угомониться; заснулъ онъ часовъ въ шесть утра. Солнце, пробившись въ щель не плотно завѣсившей окно гардины, ярко озаряло уже одинъ уголъ комнаты, когда онъ проснулся.
-- Сколько часовъ? спросилъ онъ, надѣвъ халатъ.