-- Одиннадцатаго четверть, отвѣчалъ Петруша.-- Какой-то Еврей васъ спрашиваетъ?
-- Какой Еврей?
Выйдя изъ спальни въ первую комнату, Лучаниновъ увидалъ старика портнаго; подъ мышкой у него былъ узелъ.
-- Вы приказали принести рубашки, Herr Baron? спросилъ онъ.
-- Я вамъ не говорилъ. Мнѣ не нужны.
-- Aber merkwürdig.... Батистъ! Взгляните, приставалъ Еврей, развязывая узелъ.... А что, неправду я говорилъ вамъ что вы будете скоро богаты, подкравшись, за ухо спросилъ онъ вдругъ Лучанинова.
-- Почемъ вы это узнали? спросилъ Владиміръ Алексѣевичъ.
-- Еврей все знаетъ, gnädiger Herr.... На то ужь онъ Еврей, отвѣчалъ обладатель необыкновенныхъ рубашекъ.
Лучаниновъ насилу отдѣлался отъ него, купивъ, чтобъ отвязаться, полдюжины рубашекъ, съ такими диковинными складками и узорами, въ какіе могъ бы облечь свою грудь развѣ какой-нибудь комми, отправленный ловкимъ хозяиномъ магазина на гулянье въ качествѣ афиши, или ходячей вывѣски.
Петруша, по уходѣ Еврея, пересматривалъ платье Владиміра Алексѣевича, чистилъ, складывалъ сюртуки, убиралъ, какъ будто онъ съ бариномъ не разставался; былъ какъ дома. "И пуговицы оборваны всѣ у рубашекъ; ужь эти прачки," толковалъ онъ про себя, не обращая вниманія на сидѣвшаго у письменнаго стола Владиміра Алексѣевича. Написавъ письмо къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ "въ Киссингенъ до востребованія." Лучаниновъ одѣлся, и отдавъ въ почтамтъ письмо, поѣхалъ въ ту самую церковь гдѣ служилъ когда-то паннихиду по Конотопскомъ, отслужить молебенъ. Онъ былъ пораженъ неожиданнымъ, мгновенно почти совершившимся превращеніемъ снова въ богача. "Въ самомъ дѣлѣ чудеса," думалъ онъ, оглядываясь мысленно назадъ и припоминая всю нить потрясающихъ событій. "Отецъ убитый вѣстью объ измѣнѣ, трагическая смерть адвоката?" Какъ тутъ не видѣть, во всемъ этомъ, всемогущей руки, направившей все, самое зло, ко благу? Тутъ путемъ опыта, эмпирическимъ способомъ, доходишь до убѣжденія что есть высочайшій разумъ. Не вѣрятъ же потому, можетъ-быть, что имъ покуда, почему-либо, не дано убѣдиться, не предложено данныхъ, изъ которыхъ, съ поразительною очевидностью, выводится истина. Или же они изъ гордости отвертываются, намѣренно не хотятъ видѣть ее? Идутъ на помочахъ, какъ дѣти, а воображаютъ что идутъ сами, что сзади нѣтъ никого; нянька смѣется, чай, поглядывая какія выкрутасы и колѣна дѣлаетъ ножками чудакъ, ея питомецъ; а мальчикъ думаетъ: "какимъ молодцомъ я хожу и даже прыгаю".