-- Онъ-то не выскочитъ, а вотъ у меня бѣдовая, замѣчала на это Варвара Тимоѳеевна, указывая за невѣсту.
-- Неужели вы думаете выпрыгнуть въ окно, Маріанна Александровна? спрашивалъ графъ.
Но дѣвушкѣ было не до шутокъ, хоть она и старалась отшучиваться; предъ отъѣздомъ въ церковь она расплакалась. Лучаниновъ перепугался и хотѣлъ ѣхать за докторомъ; Варвара Тимоѳеевна остановила его.
-- Это дѣло обыкновенное, говорила она;-- въ такую минуту мало ли какія думы навѣстятъ дѣвушку: и мысль о дѣтствѣ, одиночествѣ, страхъ неизвѣстности за будущее.... Пустъ ее поплачетъ, окончила она, подходя къ двери комнаты гдѣ одѣвали невѣсту.
Какая поэзія, красота, въ самомъ дѣлѣ, въ душевномъ состояніи идущей подъ вѣнецъ, съ любимымъ человѣкомъ, дѣвушка! Чего не проплыветъ подобно облачку чрезъ хорошенькую юную головку въ этотъ день; чего не налетитъ въ сердцѣ, въ грудь дѣвичью!
Лучаниновъ вѣнчался, черезъ двѣ недѣли послѣ музыкальнаго вечера, въ той самой церкви, за городомъ, гдѣ вѣнчался отецъ его: это было верстахъ въ десяти отъ Петербурга. Извощичьи четверки, со звономъ, понесли поѣзжанъ и взволнованную, свѣжую какъ сельскій полевой цвѣтокъ, невѣсту; съ ней рядомъ сидѣла Груша въ бѣломъ платьицѣ, въ цвѣтахъ и лентахъ; она тоже влюбилась въ Маріанну Александровну и дорогою поминутно шептала ей: "какая ты хорошенькая!" Дѣвушки и Варвара Тимоѳеевна наканунѣ выпили "швестерлифтъ" и дали слово говорить съ этой минуты "ты" другъ другу; дочери кумушки сидѣли противъ невѣсты, въ четверомѣстной коляскѣ.
-- Что, неправду я сказалъ что повезу васъ подъ вѣнецъ? говорилъ графъ, сидя въ коляскѣ съ Лучаниновымъ, Барскимъ и контрабасистомъ.
-- Да вы ли уладили дѣло? говорилъ Лучаниновъ.
-- Ну, ужь если пошло на правду, отвѣчалъ графъ;-- я вѣдь шепнулъ Маріаннѣ Александровнѣ на вечерѣ что вы влюблены въ нее какъ селезень.
-- И вамъ не стыдно? А слово-то? перебилъ Лучаниновъ.