Былъ Троицынъ день; сіяло благоуханное, лѣтнее утро; по широкой лиловой аллеѣ, украшенной точно узоромъ улегшеюся тѣнью листьевъ на пескѣ, шла пестрая, нарядная, толпа къ обѣднѣ; надъ садомъ гудѣлъ благовѣстъ. Впереди шла молодая хозяйка, въ бѣломъ платьѣ, съ роскошнымъ букетомъ въ рукѣ; задумчивый взоръ ея поминутно обращался къ ребенку, котораго несла красивая кормилица, въ цвѣтномъ сарафанѣ, кружевномъ фартукѣ и расшитой золотомъ повязкѣ; мальчикъ лѣтъ трехъ, въ русской, полотняной рубашонкѣ, шелъ подлѣ старушки-няни, слегка придерживаясь за ея платье.
-- Ты встань подлѣ меня, кормилица, говорила Лучанинова, оправляя чепчикъ ребенка.
-- Слушаю, Маремьяна Александровна, отвѣчала крестьянка; только окно прикажите затворить; я не встаю тутъ оттого что сквозной вѣтеръ.
Лучанинова подозвала шедшаго сзади Петрушу.
-- Подите впередъ, пожалуста, и посмотрите чтобы не было сквознаго вѣтра гдѣ мы станемъ, приказала она, положивъ руку на плечо уже не мальчика, а молодаго человѣка, въ очкахъ, съ небольшою свѣтлорусою бородкой.
Петруша помогалъ теперь отцу въ управленіи имѣніями.
Лучанинова мало перемѣнилась; вся фигура ея, тѣлодвиженія, походка сдѣлались, правда, какъ-то мягче, плавнѣе, спокойнѣе (еслибъ я не боялся упрека въ вычурности выраженія и употребленіи чужаго слова, я бы сказалъ: "гармоничнѣе") чѣмъ прежде. Это дается людямъ перенесшимъ много въ жизни, во дни посѣтившаго ихъ наконецъ полнаго счастія. Это спокойствіе изрѣдка нарушалось въ ней не надолго, когда ребенокъ, раскапризясь, рвалъ рубашку или швырялъ кусокъ хлѣба; тогда вся вспыхивала Маріанна Александровна.
-- Это даръ Божій; какъ ты смѣешь кидать его! говорила она, нагнувшись и взявъ за руку сына.-- Знай что твоя мать, крестясь, ѣла, когда ей Богъ посылалъ кусокъ, да и не такого, чернаго хлѣба, ѣла крестясь, отломивъ половинку голодной бабушкѣ. Помни же это. Слышишь? Не будешь кидать?
-- Не буду, шепталъ сквозь слезы пристыженный ребенокъ.
-- Оставь, уговаривалъ обыкновенно ее Владиміръ Алексѣевичъ.-- Какъ можно говорить такія вещи дѣтямъ?