-- Вы увлекаетесь, говорилъ онъ.-- Пропѣть, мастерски положимъ, мелодію, передразнить голосъ, рожокъ на инструментѣ есть дѣло техники. Тутъ ничего нѣтъ общаго, въ этомъ дарѣ, съ талантомъ сочинителя, компониста.
-- Однако это краски все, перебилъ Лучапиновъ.
-- Я ихъ и наложу, гдѣ мнѣ укажетъ мастеръ.... Я не живописецъ, а если хотите, палитра, запертая въ сундукъ помѣщичьей конторы, отвѣчалъ, разсмѣявшись, скрипачъ.
-- Неправда, возразилъ Лучаниновъ, вскочивъ съ мѣста и опять сѣвъ.-- Вы слишкомъ дешево себя цѣните.
-- О чемъ мы съ вами говоримъ? продолжалъ музыкантъ, взявъ поданный слугою стаканъ чаю.-- Да, предположимъ, я сдаюсь, что я.... ну, Бетговенъ. Доля моя одна: гнить, разлагаться въ захолустьѣ. Вы утѣшаете меня, но я вѣдь не ребенокъ; мнѣ тридцать лѣтъ; я вижу ясно свое положеніе.
Разговоръ долго шелъ въ этомъ родѣ. Барскій сдѣлался говорливѣе, чувствуя себя больше и больше не чужимъ между молодежью, Старикъ, уходя въ спальню послѣ чаю, подошелъ къ нему.
-- Я надѣюсь, любезный другъ, сказалъ онъ, положивъ руку на плечо музыканта,-- что ты простишь мое стариковское "ты" и полюбишь насъ; мой домъ всегда радушно для тебя отворенъ.
-- Я не мастеръ говорить, Алексѣй Андреевичъ, отвѣчалъ Барскій,-- но повѣрьте, высоко цѣню и васъ самихъ, и ваше радушіе.
-- Спасибо, отвѣчалъ старикъ. Простившись съ гостями и дѣтьми, онъ ушелъ, а молодежь выбѣжала на крыльцо провожать помѣщика и жену его.
Тройкою, заложенною гусемъ, на этотъ разъ правилъ настоящій кучеръ. Проводивъ гостей, студенты и Барскій поднялись на мезонинъ, гдѣ были приготовлены для всѣхъ постели.