Гусаръ и Барскій расхохотались.
-- Чортъ ты; промычалъ, укладываясь на диванъ, нахмуренный.
Хозяинъ наконецъ потушилъ свѣчи и легъ, но долго не могли угомониться расходившіеся нервы. Только съ разсвѣтомъ заснули Барскій и Владиміръ Лучаниновъ.
VII.
Пора познакомить читателя поближе съ Владиміромъ Лучаниновымъ; но для этого необходимо сказать нѣсколько словъ о старикѣ отцѣ его.
Алексѣй Андреевичъ Лучаниновъ происходилъ отъ стариннаго боярскаго рода. Лѣтъ тридцати, по смерти трехъ братьевъ, онъ сдѣлался единственнымъ наслѣдникомъ богатаго, большею частію жалованнаго предкамъ царями за разныя "взятья" и "осадныя сидѣнья" имѣнія. Владѣлецъ трехъ тысячъ душъ, выйдя изъ службы, выстроилъ домъ въ одномъ изъ селъ, верстахъ въ тридцати отъ прадѣдовскаго помѣстья; завелъ оранжереи, разсадилъ большой садъ; возобновилъ дѣдовскій домашній оркестръ; завелъ хоръ пѣвчихъ; словомъ, зажилъ на широкую руку. Къ молодому холостяку, жившему лѣто въ деревнѣ, съѣзжалось пировать въ Васильевское чуть не полгуберніи. Зиму Лучаниновъ проводилъ въ Петербургѣ. Около дома, на дворѣ, лѣтомъ, разставлялись палатки для гостей не помѣщавшихся въ просторномъ домѣ. По воскресеньямъ на гулянки въ Васильевское сходились крестьяне и крестьянки не только изъ сосѣднихъ, но даже отстоявшихъ верстахъ въ пятнадцати, селъ и деревень; водили хороводы; катались съ деревянныхъ горъ, качались на качеляхъ; шутъ Тимошка пугалъ ребятъ и дѣвокъ, надѣвъ огромную картонную голову съ золотыми рогами. Крестьянъ угощали виномъ, пивомъ, дѣвокъ пряниками и орѣхами. На огромномъ прудѣ вечеромъ являлась иллюминованная лодка съ пѣсенниками и духовымъ оркестромъ. Съ берега летѣли къ облакамъ ракета за ракетой, римскія свѣчи; шныряли со свистомъ "шутихи" въ толпу; въ саду и на дворѣ горѣли разноцвѣтные щиты съ вензелями хозяина. Далеко за полночь не умолкали пѣсни и гремѣлъ оркестръ. Какъ-то зловѣще отдавались, говорила дворня, трескъ лопавшихся ракетъ, и голоса, и громкіе аккорды оркестра въ отстоявшемъ въ полуверстѣ отъ имѣнія сосновомъ старомъ борѣ.
Наконецъ Алексѣй Андреевичъ женился, по любви, на дочери одного богатаго сосѣда. Съ женитьбой измѣнился образъ его жизни; дѣлались изрѣдка праздники, но уже не такъ многолюдные и шумные. Новый семьянинъ всею душой отдался тихимъ радостямъ семейной жизни, сдѣлался домосѣдомъ; какъ вдругъ, черезъ годъ, неожиданно, умерла молодая жена его, оставивъ мужу дочь. Алексѣй Андреевичъ заболѣлъ нервною горячкой и едва самъ не отправился вслѣдъ за женой. Съ этого времени несчастье за несчастьемъ пошли у него. Года черезъ три вдовецъ женился на дальней родственницѣ покойной жены, кроткой, прекрасной дѣвушкѣ; онъ думалъ, не замѣнитъ ли она мать его дочери. Черезъ два мѣсяца послѣ свадьбы, въ самый день смерти первой жены, умираетъ и вторая подруга Алексѣя Андреевича. Единственнымъ сокровищемъ осталась четырехлѣтняя дочь, но Богу угодно было взять и этого, прекраснаго какъ ангелъ, ребенка. Лучаниновъ снова заболѣлъ горячкой, лежалъ болѣе года; доктора опасались за его разсудокъ. Его увезли больнаго въ Петербургъ, гдѣ лѣчилъ его докторъ, знаменитость Александровскаго времени, другъ Алексѣя Андреевича. Лѣтъ черезъ шесть послѣ этихъ трехъ катастрофъ Лучаниновъ снова женился, на крѣпостной дѣвушкѣ, сестрѣ домашняго живописца. Черезъ четыре года примѣрнаго супружескаго счастія скончалась и послѣдняя жена, оставивъ двухъ сыновей, двухлѣтняго Владиміра и трехнедѣльнаго его брата.
На этотъ разъ не заболѣлъ Алексѣй Андреевичъ. Онъ плакалъ горькими слезами, идя за гробомъ жены. Можетъ-быть эти слезы и присутствіе друга доктора, пріѣхавшаго было лѣчить больную, спасли его. Докторъ тотчасъ послѣ похоронъ увезъ его съ собой въ Петербургъ. Дѣло, на сей разъ обошлось безъ горячки; но во всю жизнь не могъ онъ произнести двухъ именъ безъ того чтобы на глазахъ его не навернулись слезы: это были имена малютки дочери и послѣдней жены, матери молодыхъ Лучаниновыхъ.
Послѣ этой послѣдней утраты Лучаниновъ измѣнился и наружно, и внутренно; темнорусые волосы его посеребрила сѣдина; онъ задумался о прежней своей жизни. Признавая, можетъ-быть, въ бѣдахъ своихъ поучающую руку, онъ молился иногда часа по три, вечеромъ, въ образной, уставленной прадѣдовскими иконами; въ это же время началъ строить теплую церковь. Несмотря на эту набожность, въ немъ не было суровости аскета; глядя на рѣзвую молодежь, онъ оживалъ; готовъ былъ слушать цѣлые вечера ихъ разказы изъ студенческой жизни. Вмѣстѣ съ тѣмъ какъ сѣдина болѣе и болѣе серебрила старца, онъ дѣлался внутренно чище. Замѣчательною чертой его характера и въ молодости было самоотверженіе съ которымъ онъ бросался въ опасность, для того чтобы спасти человѣка. Имѣя нѣсколько пожарныхъ трубъ, онъ первый являлся на пожары въ сосѣднія деревни и села; однажды онъ опалилъ себѣ волосы и рѣсницы, вынося младенца изъ горѣвшей уже избы. На этотъ случай одинъ изъ друзей, тогдашній поэтъ, прислалъ ему юмористическіе стихи, гдѣ, между прочимъ, говорилось:
"Хвала, хвала тебѣ герой,