Посадъ Микулина спасенъ тобой!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сцеволой ты себя явилъ,
Тотъ руку, ты власы спалилъ."
Послѣднее время онъ жилъ почти безвыѣздно въ деревнѣ. Старикъ не скучалъ, будучи постоянно занятъ: зимою точилъ на токарномъ станкѣ своемъ, рисовалъ, переплеталъ книги; лѣтомъ работалъ въ саду.
Не многіе изъ сосѣдей дворянъ понимали его: одни говорили что онъ скупъ; другіе называли ханжою; въ одномъ никто не могъ упрекнуть его, это въ низкомъ, безчестномъ дѣлѣ; никто не могъ указать даже на слово защиты произнесенное старикомъ въ пользу подлаго дѣла. Всякая несправедливость возмущала его до болѣзненнаго состоянія. Не одинъ разъ выходилъ онъ на явную борьбу со зломъ; раздражительная, нервная натура брала свое въ этихъ случаяхъ: онъ удалялся съ поля побѣдителемъ, но иногда израненный глубоко; близкіе люди поэтому уговорили его не посѣщать общественные съѣзды.
Съ годами стихло горе, какъ стихаетъ расходившаяся волна, но тихая задумчивость не покидала старика до гроба. И еслибы поэту вздумалось сравнить съ чѣмъ-нибудь радость озарявшую по временамъ лицо старика, онъ вѣрно бы сравнилъ ее съ сіяньемъ тихо потухающаго солнца надъ зеркальною гладью рѣки, въ прекрасный и благоуханный лѣтній вечеръ.
Старшій сынъ его, Владиміръ Алексѣевичъ, оставшись двухъ лѣтъ послѣ матери, порученъ былъ, послѣ крестьянки-кормилицы, старушкѣ нянѣ. Онъ родился и до двѣнадцати лѣтъ жилъ почти безвыѣздно въ Васильевскомъ. Этотъ домъ съ мастерскими копіями великихъ, большею частію фламандскихъ живописцевъ, съ десяткомъ оригинальныхъ картинъ Остада, Мирнса, Потера, былъ первымъ, безмолвнымъ наставникомъ ребенка, первымъ воспитателемъ любви и чувства къ прекрасному.
Но любимымъ убѣжищемъ пятилѣтняго мальчика была небольшая, по утрамъ озаренная солнцемъ, комнатка. Три большія окна ея выходили въ садъ; на стѣнахъ висѣли два большіе поясные портрета, кисти Тропинина, какихъ-то молодыхъ дамъ въ кисейныхъ бѣлыхъ платьяхъ, въ старинныхъ живописныхъ куафюрахъ. Между двухъ оконъ стоялъ небольшой, отдѣланный подъ слоновую кость, съ золотомъ, уборный столикъ; на немъ овальное зеркало, задрапированное, по раззолоченной рамѣ, кисеею. По стѣнамъ комнаты стояли два, тоже бѣлые съ золотомъ, коммода и гардеробный шкафъ. У оконъ и противъ стола стояли кресла, обитыя стариннымъ желтымъ штофомъ. Ничѣмъ нельзя было скорѣе утѣшить расплакавшагося мальчика, какъ отвести въ уборную къ "прекраснымъ дамамъ". "Прекрасныя дамы" -- такъ назывались на дѣтскомъ языкѣ портреты первыхъ двухъ женъ Алексѣя Андреевича. Каждое утро, напившись чаю, мальчикъ отправлялся съ нянею бесѣдовать съ дамами. Алексѣй Андреевичъ давалъ ключъ отъ уборнаго столика, гдѣ хранились альбомы, силуэты, небольшіе портреты на кости, изящные несессеры съ ландшафтами на крышкахъ. Мальчикъ усаживался противъ зеркала, въ которомъ отражались портреты; няня вынимала золотообрѣзные альбомы; ребенокъ принимался пересматривать пронзенныя стрѣлою сердц а, геніевъ съ факелами, букеты цвѣтовъ, Жертвенники съ пылающими на нихъ сердцами. Порою, оторвавъ случайно взоръ отъ листковъ альбома, мальчикъ встрѣчалъ въ зеркалѣ два привѣтливыя, молодыя лица. "Вотъ онѣ, ваши прекрасныя дамы", говорила нянька, поправляя свой чепчикъ предъ зеркаломъ. Ребенокъ снова принимался за альбомъ, думая про себя: "какія славныя картинки рисовали эти дамы!"
-- Что же ты не поклонишься, батюшка, разъ, пошутивъ надъ мальчикомъ, сказала нянька.-- Входишь ты къ дамамъ, а не раскланяешься съ ними. Да пальчикъ-то не надо брать въ ротъ.