-- Вѣдь онѣ не живыя, няня? спросилъ было мальчикъ.
-- Нужды нѣтъ, а все-таки надо раскланяться, отвѣчала нянька, одернувъ шелковую голубую рубашку мальчика.-- Гляди, онѣ какія добрыя; свои картинки тебѣ позволяютъ разсматривать. Раскланяйся. Скажи имъ: "здравствуйте, прекрасныя дамы".
-- Здравствуйте, прекрасныя дамы, смущенно потупивъ глаза и шаркнувъ ножкой, произнесъ ребенокъ.
Портреты, показалось ему, улыбнулись въ отвѣтъ на этотъ вѣжливый поклонъ пятилѣтняго кавалера.
-- Вотъ умница, сказала няня.-- А то, входишь къ дамамъ и не кланяешься. За то что ты былъ вѣжливъ сегодня, дамы покажутъ тебѣ свои подвѣнечные наряды.
И нянька, отворивъ гардеробъ, стала вынимать оттуда кисейныя платья, токи со страусовыми перьями, разноцвѣтные, радужной дымки, шарфы, атласные башмачки. Мальчикъ глядѣлъ, и образы "прекрасныхъ дамъ" ожили въ его дѣтскомъ воображеніи. Обоняя легкій запахъ духовъ, летѣвшій отъ платьевъ, онъ думалъ: "ужь не вышли ли изъ рамъ портреты молодыхъ женщинъ?"
Далеко позже, когда дѣтская шелковая рубашонка давно была замѣнена пиджакомъ, Владиміръ Алексѣевичъ любилъ сидѣть, по вечерамъ, въ потемкахъ этой уборной, противъ овальнаго зеркала. Лѣтомъ, отворивъ окно, нерѣдко всматривался онъ въ глубь озареннаго луной сада, и тамъ, во мракѣ липовой аллеи, какъ будто видѣлъ онъ двѣ пролетѣвшія, прозрачныя какъ дымъ и легкія какъ воздухъ, тѣни.
И третья дорогая тѣнь являлась ему тогда; онъ зналъ ее; она жива была въ безчисленныхъ разсказахъ и любви крестьянъ и дворни; она жива была и въ сердцѣ мужа, безъ навернувшихся слезъ не могшаго произнести ея имя. И зачѣмъ рано такъ, зачѣмъ такъ рано отлетѣлъ ты, посланный отъ Бога старику и мнѣ, и многимъ, многимъ, ангелъ? И каждый разъ обильными ручьями слёзъ, горячихъ, благодатныхъ слезъ, провожалъ онъ эту родную, не надолго исчезающую тѣнь, тѣнь матери.
Лѣтъ осьми началъ мальчикъ учиться на скрипкѣ. Отецъ его, самъ музыкантъ, хотѣлъ непремѣнно выучить дѣтей музыкѣ. Уроки давалъ скрипачъ домашняго оркестра; не имѣя ни достаточныхъ музыкальныхъ знаній, ни толковаго метода, скрипачъ выучилъ мальчика почти съ голоса играть двѣ, три піэсы, и этимъ кончилось первоначальное музыкальное образованіе молодаго Лучанинова. Отецъ сердился на сына за плохіе успѣхи, нападалъ иногда на учителя; тотъ и другой, мнѣ кажется, были не виноваты. Мальчикъ любилъ больше всего играть секунду, на своей терцъ-скрипкѣ, въ Гайденскихъ симфоніяхъ; его занимало что онъ стоитъ, какъ большой, на ряду съ прочими музыкантами, въ оркестрѣ; онъ гордо водилъ маленькимъ смычкомъ своимъ по скрипкѣ, чувствуя что и онъ участвуетъ въ этомъ стройномъ и веселомъ громѣ. Играть этюды и вообще играть одного его почти нельзя было заставить. Гайденъ все-таки сдѣлалъ свое; музыкальный языкъ уже былъ свой мальчику; онъ съ дѣтства привыкъ различать краски инструментовъ. Отецъ началъ было учить его на фортепіано; но нетерпѣливый и раздражительный характеръ Алексѣя Андреевича заставилъ скоро прекратить уроки.
Владиміру Алексѣевичу было двѣнадцать лѣтъ, когда впервые пришлось ему разставаться съ Васильевскимъ; его везли въ Москву, въ знаменитый въ то время частный пансіонъ Ч.; отдавалъ его туда отецъ по совѣту одного сверстника своего, профессора Московскаго университета. Это было въ іюлѣ мѣсяцѣ; уже вывезена была, сначала безъ лошадей, народомъ, къ крыльцу, четверомѣстная карета; прислуга, подъ руководствомъ камердинера и дядьки, смѣнившаго няню, носила и укладывала въ экипажъ вещи; въ домѣ поднялась бѣготня. Старикъ Лучаниновъ, въ дорожномъ пальто, послѣ напутственнаго молебна, толковалъ въ кабинетѣ со священникомъ. Гаврила Алексѣевъ бранился на дворѣ съ прислугой и кучерами закладывавшими лошадей. "Ну, какъ же вы не подлецы, теперича?" тарантилъ онъ; "какъ на охоту, а они собакъ кормить; бѣги, теперича, къ поварамъ, спроси, готовы ли рябчики на дорогу? Да поживѣй, теперича," прибавлялъ онъ, толкая въ шею мальчишку, откомандированнаго за рябчиками. Володя, уже одѣтый въ дорожную куртку, печальный, съ завистью посматривая на брата, остававшагося въ Васильевскомъ, то выходилъ на террасу уставленную цвѣтущими олеандрами и смотрѣлъ на пестрѣющія клумбы цвѣтника, около которыхъ онъ любилъ играть въ лошадки; то поднимался на балконъ въ мезонинѣ и окидывалъ взоромъ синій полукругъ дали съ бѣлѣвшими на немъ колокольнями; то забѣгалъ онъ въ свою любимую уборную "къ прекраснымъ дамамъ". Дѣтское сердце болѣзненно сжималось и завывало при мысли что со всѣмъ этимъ скоро, вотъ черезъ полчаса, надолго надобно разстаться. Онъ горько зарыдалъ, когда дядька сказалъ ему "пожалуйте" и поднялъ на руки, чтобы посадить въ карету. Старуха няня, держа за руку его брата, стояла на крыльцѣ, и издали крестила его; Володя былъ ея любимецъ. Отецъ уже сидѣлъ въ каретѣ, рядомъ съ ѣхавшимъ, для компаніи, помѣщикомъ, будущимъ мужемъ Варвары Тимоѳеевны. Камердинеръ захлопнулъ дверцы; "пошелъ", крикнулъ онъ, взбираясь на козлы, и шестерикъ гнѣдыхъ, заводскихъ коней ровною рысью повезъ между рядами избъ карету. "Не плачь", говорилъ мальчику отецъ, но мальчикъ неутѣшно плакалъ. Природа наконецъ взяла свое; убаюканный качкой экипажа, онъ крѣпко заснулъ, и только утренняя свѣжесть разбудила его. Карета стояла; мальчикъ выглянулъ въ окно; какой-то городъ съ колокольнями, церквами и синимъ тихимъ озеромъ представился его сонному взору; ямщики суетились, закладывая свѣжихъ лошадей. Черезъ нѣсколько минутъ карета снова тронулась; неумолкаемо звенѣлъ почтовый колокольчикъ; раннее утро смѣнилось жаркимъ полднемъ; вечеръ, ночь прошли, и на другое утро путники въѣхали въ заставу бѣлокаменной. "Статскій совѣтникъ Лучаниновъ," крикнулъ камердинеръ, показывая подорожную выбѣжавшему унтеръ-офицеру. Алексѣй Андреевичъ остановился въ гостиницѣ на Тверской. Многолюдность столицы поражала мальчика; первые дни онъ не отходилъ отъ окошка, наблюдая сновавшіе по улицѣ экипажи и бѣгущихъ по троттуару пѣшеходовъ.