Мм. Гг.
Въ жизни, въ исторіи, въ судьбахъ человѣческаго духа есть свои вѣковыя завѣты, свои обѣтованія, чаянья и оправданія. Пѣснотворчество, поэзія была искони провозвѣстницею великихъ міровыхъ переворотовъ въ области мысли, науки, вѣдѣнія; она не только всюду и всегда первая,-- какъ полный упованій отрокъ,-- съ знаменіемъ побѣды выходила на встрѣчу приближающейся кроток истинѣ, но была и зарею, предваряющею утро.
Нарожденіе великаго поэта есть тайна, чудо, милость, ниспосланная народу, міру, племени; его не объяснишь одной потребностію вѣка, какъ и величія твореній генія не сыщешь лишь въ задаткахъ почвы, земли, его породившей; на гордую пословицу "каково поле, таковъ и колосъ, таково и жито", намъ справедливо возразятъ другой русской пословицей -- "не поле родитѣ, нива." Не подыми, не воздѣлай, не всхоль труженикъ-пахарь поля, оно не дастъ золотаго, нетлѣннаго зерна, а станетъ глохнуть.
Широко озаряя Божій міръ теплыми лучами красоты, поэзія, искусство, Муза всегда ждала и ждетъ любви, тепла, отвѣта, вѣсти сердечной отъ внимающихъ, не для себя, не для вѣнцовъ, ненужныхъ ей, увѣнчанной отъ вѣка, но для того, чтобъ возгрѣвать любовью нашею, для насъ же великій, ей врученный свыше даръ,-- даръ чудодѣйствовать.
Нынѣшній день, когда, не смотря на тяжкую, недавнюю свою утрату, вся Русь, вся изъ конца въ конецъ, единымъ сердцемъ, ринулась чествовать великаго пѣвца своего, есть благодатнѣйшій на славномъ вѣку творчества роднаго слова. День этотъ обѣщаетъ не одинъ богатый урожай на нивѣ, честно воздѣланной великимъ вѣщимъ нашимъ пахаремъ.
Да.... Это былъ могучій, богатырь-оратай; брошенную имъ за ракитовъ кустъ соху, какъ ни вертятъ, со всѣхъ сторонъ, за обжи, другіе, и не безсильные оратаи, -- не подается, не ворохнется покуда соха богатырская. Недаромъ такъ глубоко, до материка взорала, подняла она непочатую землю, коренья, каменья вывертывая; не даромъ такъ богаты и свѣжи, здоровы и могучи вешніе всходы русскаго художественнаго слова.
Но для того, чтобы понять какъ не легокъ, великъ былъ подвигъ, трудъ нашего пахаря, надо, хоть наскоро, взглянуть, припомнить, чѣмъ было словесное поле, въ тотъ благословенный день, когда впервые пріѣхалъ онъ на свою великую работу.
Говоря о словесности изящной, я не упоминаю о духовномъ русскомъ краснорѣчіи, такъ какъ оно допускалось въ новомодные помѣщичьи хоромы россійской словесности съ однѣми требами, или когда приходили славить.
Дикое, непочатое поле живаго слова русскаго было засорено чужеземнымъ псевдоклассическимъ щебнемъ, пудрою, утыкано коленкоровыми цвѣтами, завалено битымъ фаянсомъ и старыми робронами послѣ разныхъ мадамъ де Помпадуръ, Ментенонъ и Людовиковъ. Вотъ слова самого Пушкина о нашей словесности въ началѣ нынѣшняго вѣка: "ничтожество общее; французская, обмельчавшая словесность envahit tout; знаменитые писатели не имѣютъ ни одного послѣдователя въ Россіи, но бездарные писаки, грибы, выросшіе у корней дубовъ, Доратъ, Флоріанъ, Мармонтель, Гишаръ и мадамъ Жанлисъ овладѣваютъ русскою словесностью".
Изъ-подъ этой рухляди, этого хлама, натасканнаго прилежными любителями изящнаго слова для украшенія родныхъ луговъ и пажитей, пробивалась иногда природная сила -- мощь; я не говорю о Державинѣ, Крыловѣ, Карамзинѣ, Жуковскомъ; и у другихъ душевный вулканъ не выдерживалъ, прорывался тамъ и сямъ порою живымъ пламенемъ, но это пламя русской, самородной мысли, вылетѣвъ невзначай на Божій свѣтъ, пугалось тотчасъ-же само себя, мысль пряталась изъ боязни какъ бы не увидали ея сарафана иностранцы, рядилась снова въ иноземный нарядъ и принуждала могучее наше слово съёживаться и картавить, чтобъ походить на парижанина. Этотъ иноземный жаргонъ русской рѣчи нравился въ юности, по собственному признанію, особенно въ женскихъ устахъ, и самому Пушкину; но юный геній, рано заслыша сердцемъ. величавую простоту роднаго слова, тутъ же залюбовался тѣмъ что