Два раза въ день она ходила въ школу, и два раза возвращалась домой. Ея маленькія ноги погружались въ снѣгъ или въ холодную, ледяную грязь. Обуви на перемѣну у ней не было. Холодный нагорный вѣтеръ рѣзалъ ей лицо, развѣвалъ ея одежду. Она не безъ зависти смотрѣла на веселье воробьевъ: цѣлыми стаями, бойко чирикая, слетали они съ застрѣховъ въ снѣгъ, или кружились около голыхъ деревъ. Вечеромъ, дома, сидя у огня, разведеннаго на каменкѣ, она работала: шила, вязала или читала. Но спицы, игла, и книга часто, помимо ея воли, опускались на колѣни и черныя думы, подымаясь изъ одинокаго сердца, охватывали ее безнадежностью, и ужасомъ. Вѣтеръ вылъ въ горныхъ ущельяхъ, снѣгъ сыпалъ въ стекла окна, вѣтви обнаженныхъ деревъ хлестали по забору.
Дрожь пробѣгала по ея тѣлу, она шевелила огонь на каменкѣ, чтобы онъ горѣлъ веселѣе.
Въ ея мысляхъ проносился весь прожитой день, имена дѣвочекъ, разговоры съ ними, безплодное ученье, и физіономіи встрѣченныхъ людей; непріятнѣе всего было ей воспоминаніе о гулякахъ, завсегдатаяхъ кофейной, мимо которой ей приходилось проходить. Они всегда глазѣли на нее и подсмѣивались. Особенно одинъ; онъ постоянно сидѣлъ въ кофейной, или приходилъ нарочно поджидать ее; онъ былъ оплывшій, рябой, непріятный молодой человѣкъ.
Объ одномъ Чику-Нано ей было пріятно вспомнить. Этотъ несчастный калѣка, никогда не разставаясь со своимъ псомъ, каждый день приносилъ ей воду и дрова, и никогда ни гроша не хотѣлъ взять отъ нея. Вымететъ ей комнату, разведетъ огонь, постоитъ, поглядитъ на нее своими косыми глазами и уйдетъ, не проронивъ словечка.
Добрая баба, хозяйка харчевни, тоже ее не оставляла; звала ее "дочурка моя" и клялась, что за нее въ огонь и въ воду готова идти. Но другія женщины не особенно дружелюбно относились къ ней. А аристократки села, богачки, жившія по барски, просто презирали ее, потому что она не сдѣлала имъ визитовъ, и не искала ихъ покровительства.
Къ обѣднѣ въ воскресенье она приходила первая и уходила, послѣдняя, избѣгая, чтобы ее разсматривали. Но стоя въ своемъ темномъ уголку, она видѣла и чувствовала, какъ пытливые, недружелюбные взоры устремлялись на нее и словно говорили: гордячка! знаться съ нами не хочешь! Вотъ ужо увидимъ.
Ея мало сообщительный нравъ, ея сдержанность, вмѣстѣ съ злополучнымъ назначеніемъ губернскими властями, вопреки желанію мѣстныхъ воротилъ села, постепенно окружали ее, какъ желѣзнымъ кольцомъ, общей антипатіей. Слѣдили и шпіонили за каждымъ ея шагомъ, за каждымъ словомъ, слѣдили съ тѣмъ злораднымъ любопытствомъ, которое во что бы то ни стало желаетъ открыть дурное въ наблюдаемомъ предметѣ. Конечно, при такомъ желаніи, ничтожныя случайности и совпаденія подавали поводъ къ сплетнямъ.
Однажды она долго стояла у окна, а въ это время проѣхалъ какой-то молодой всадникъ. Сейчасъ же заключили, что она ждала любовника и дѣлала ему знаки, условливаясь насчетъ свиданія. Другой разъ ее застали всю въ слезахъ и рѣшили, что она плачетъ о далекомъ миломъ. Потомъ ее обвиняли въ протестантизмѣ. Цѣлый мѣсяцъ прожила въ селѣ и ни разу не ходила къ исповѣди! Кромѣ того, однажды положительно видѣли, что въ пятницу она ѣла скоромное.
А тутъ еще и аббатъ, и аптекарь (племянница одного и дочь другого учились въ городѣ въ одной школѣ съ учительницей) получили письма, которыя подлили масла въ огонь. Аббатъ и аптекарь разсказывали, что ей отъ того поскорѣй мѣсто въ селѣ пріискали, чтобы избавиться отъ нея въ заведеніи, потому что она была безстыжая, и написала любовные стихи учителю итальянской словесности; что она каждый день изъ окна бросала записочки своимъ возлюбленнымъ; что она получила дипломъ потому, что ходила одна на квартиры къ тремъ холостымъ профессорамъ, что она ни въ Бога, ни въ святыхъ угодниковъ не вѣруетъ и о религіи такія вещи говоритъ, что волосы дыбомъ становятся.
Все это съ удовольствіемъ разсказывали аббатъ и аптекарь. Нечего и говорить, что всѣ эти сплетни разносились по кофейнямъ, по лавочкамъ, по улицамъ. Ее стали называть въ насмѣшку "поэтессой"; стали ей посылать анонимныя письма, въ которыхъ увѣряли ее, что пишущимъ извѣстна вся ея жизнь, всѣ ея пакости, что ее прогонятъ, если она заблаговременно сама не уберется.