Старикъ долго что-то обдумывалъ. Потомъ прописалъ лекарство, далъ разныя наставленія, и прощаясь, сказалъ:
-- Если вы позволите, я попытаюсь; можетъ быть, мнѣ удасться найти вамъ мѣсто поюжнѣе, около моря. Въ старину я тамъ знавалъ кой-кого.
Она хотѣла его поблагодарить, но онъ поспѣшилъ удалиться, и быстро спустился внизъ по узкой лѣсенкѣ.
Едва ли надежда, поданная докторомъ, выбраться изъ этого ада, не была лучшимъ лекарствомъ, поставившимъ дѣвушку на ноги, если и не вылечившимъ ея недуга окончательно.
Однако прошло много недѣль, а о переводѣ на другое мѣсто никакихъ вѣстей не получалось. Между тѣмъ, въ селѣ распространился слухъ, что какъ-то ночью къ учительницѣ въ окно влѣзъ мужчина. Его видѣли издали въ потьмахъ. Видѣли, какъ онъ потомъ вышелъ. Кто онъ былъ, не разглядѣли, но несомнѣнно, что это былъ любовникъ учительницы. Многія матери наотрѣзъ отказались посылать своихъ дѣвочекъ въ школу развратницы. Многіе отцы обратились къ головѣ. Аптекарь и аббатъ подливали масла въ огонь; они написали доносъ инспектору и префекту. Инспекторъ и префектъ все еще медлили отвѣтомъ на прошенія дѣвушки о невыдачѣ ей стипендіи, но тотчасъ же, по доносу аптекаря и попа, сдѣлали надлежащее распоряженіе: "произвести строжайшее разслѣдованіе о поступкахъ и нравственной благонадежности сельской учительницы". Къ этому времени, одежда ея такъ износилась, что она стыдилась по воскресеньямъ ходить въ церковь, гдѣ ее всѣ осматривали со всѣхъ сторонъ. Поэтому, ея обвиняли въ атеизмѣ. Ея обвиняли въ любовныхъ интригахъ, въ презрительномъ отношеніи къ почтенному населенію почтеннаго села. Строжайшее дознаніе обнаружило, что она не умѣла вести школы, что она часто посѣщала харчевню, въ которой останавливались извощики, бродяги и всякій прохожій сбродъ, и что, въ довершеніе всего, была почти постоянно больна, и слѣдовательно не могла исполнять своихъ обязанностей надлежащимъ образомъ. Голова, заботясь о томъ чтобъ плата за наемъ его домишекъ была ему выплачена, подписывалъ, по части показаній, все, что ему подносили, и даже по своей собственной иниціативѣ прибавилъ, что "онъ, какъ представитель общины, свидѣтельствуетъ, что удаливъ учительницу, подающую дурной примѣръ, начальство удовлетворитъ вполнѣ законное желаніе всего населенія". Кассиръ, желая оградить себя отъ какихъ либо нареканій, наконецъ соблаговолилъ выдать ей жалованье, настоявъ, однако, чтобы она росписалась задними числами помѣсячно. Ей, конечно, все равно было, какъ ни росписаться.
Словомъ, каждый сдѣлалъ свое дѣло. И вотъ, въ одинъ прекрасный февральскій день, дѣвушка получила оффиціальную бумагу, извѣщавшую ея, что "впредь до особыхъ распоряженій мѣстнаго училищнаго совѣта, оный совѣтъ, по соглашенію съ г. губернаторомъ, предлагаетъ ей прекратить свои занятія въ школѣ".
Дѣвушка была убита.
-- За что? что я имъ сдѣлала, шептала она, перечитывая писарскія строки зловѣщей бумаги съ оффиціальнымъ заголовкомъ. Бумага гласила, что ее удаляли за "неумѣніе держать себя", за то, что "она была виновна въ нерачительномъ выполненіи своихъ обязанностей", а главное "въ пристрастіи къ вреднымъ ученіямъ, противнымъ основамъ государственной религіи".
Чѣмъ ея поведеніе было неправильно? какія вредныя ученія исповѣдывала она?-- она не понимала. Правда, ей предоставлялось право представить свои объясненія и оправданія, но она не чувствовала себя въ силахъ оправдываться. Перечитавъ бумагу нѣсколько разъ, она бросила ее въ огонь, и снова принялась за шитье холщевой мужицкой рубахи, за которою ее застало грозное посланіе.
Она поняла, что главная ея вина было ея одиночество, ея беззащитность. Но куда ей уйти, она все-таки не знала.