-- Я сегодня объ тебѣ цѣлый день думала, барышня, заговорила она:-- и пришла тебѣ сказать, что я тебѣ буду стряпать обѣдъ у себя. У тебя и посудины никакой нѣтъ. По твоему, какъ?
Дѣвушка пожала ей руки.
-- Спасибо вамъ, какая вы добрая!
-- Да чего тутъ, добрая ли, злая... Я вѣдь тоже изъ-за барыша буду работать. Я тебѣ сказала, что полюбилась ты мнѣ, въ самый тотъ вечеръ полюбилась, какъ у меня въ харчевнѣ остановилась. И у меня тоже дочурка была. Бѣленькая, какъ и же... Тоненькая только, какъ стеклышко: насквозь видно было. Все мое сердце въ ней было, а Богъ ее у меня прибралъ
Горькія слезы потекли по щекамъ старухи.
-- Я добро дѣлаю, такъ мнѣ кажется, будто я ее ублажаю... Бывало, лежитъ голубка, глаза большіе... Нищій подъ окномъ проситъ, она сейчасъ меня кличетъ. Говоритъ: "мама, подай ему!" Теперь она на небѣ. А тоже, поди, видитъ насъ съ тобой. Кабы жива была, тоже прислуживать бы тебѣ стала.
Учительница была растрогана до глубины души, но не могла и не умѣла ничего сказать въ утѣшеніе этой женщинѣ, такой грубой и такой любящей. Старуха утирала слезы грубымъ передникомъ.
-- Не унывай, милая дѣвушка, прибавила она, подымаясь со стула.-- Село наше дикое. Стариковъ перестали слушать, чужіе люди у насъ хозяйничаютъ. Я-то по старому живу... Все моей бѣдняжки дочурки Мены забыть не могу. Ну, прощай, Христосъ съ тобой.
И она ушла, оставивъ на столѣ три кухонныхъ горшечка съ крышечками, и три полотенца.
Наступалъ вечеръ. Чику-Нано замкнулъ дверь и тоже ушелъ. Медленный, долгозвучный благовѣстъ къ вечернѣ торжественно и мирно лился надъ селомъ.