Она отбросила подушку, обхватила его голову руками и стала целовать -- руки, лицо и глаза Митьки. Потом выпрямилась и улыбнулась ласково.
-- Это пользительно, плачь! -- сказал вдруг мужской хмельной голос.
Митька вздрогнул, сел на кровати и, вытянув шею, увидел за высоким изголовьем из белых подушек человека в синей рубахе и пиджаке, с черными, курчавыми волосами.
-- Зо-ову поди со мной на волю... жить значит... поступи на работу... поняла? А ты что? Тьфу! Ты слякоть... поняла?..
Улыбка с лица барыньки пропала, она нахмурилась и, не вытирая мокрых глаз, отвернулась в сторону кудряша и крикнула:
-- Знаю вас, проповедников! Поди на волю, работай, -- а на воле та же улица, те же мужчины на улице... нет, уж зажжена свечка, так пускай она догорает на прежнем месте... Работай ... ух, ты!
Она плюнула.
-- Упрямый леший... не любишь ты себя... -- проворчал он, откинув голову на деревянную переборку, не доходившую до потолка, замолчал и, открыв глаза, как бы приготовился кого-то слушать...
То, что видел Митька в городе, -- все интересовало его: и необычайно светлое освещение улиц и серая, широко разлившаяся вода, и серый дневной свет, и густой многотонный звон колоколов, и разговоры людей. Люди в городе казались ему иными, чужими и что-то как бы скрывающими, потому, что он часто понимал только половину того, о чем они говорили.
Никто еще не обижал его, -- но он уже инстинктивно чувствовал, как мало кругом его добрых людей...