Сердце его радостно билось и он, насмешливо поглядывая в затылок дяди Терехи, думал:
-- Тебе бы хотелось, мохнач, меня в деревне оставить! Эво-ко! будет тяпушку хлебать, здеся может штей дадут...
Стало вечереть. Митьке тоже захотелось спать; вдруг он вздрогнул и чуть не закричал от страха, -- лошаденка дяди Терехи попятилась в сторону, а на них из-за угла лезла какая-то светлая огромная штука, -- она пыхтела, фыркала и сверкала парой ослепительно светлых фонарей.
-- Раздавит! -- подумал Митька и, зажмурив глаза, завозился на телеге и толкнул матушку, но она продолжала крепко спать, а светлая штука повернула прочь и шипя и пристукивая, оставляя сзади себя серый вонючий пар, убежала куда-то.
-- На какого черта залезли окаянные! -- выругался Тереха, плюнул и причмокивая на испугавшуюся лошадь, стал подбодрять ее: -- ну, ну... не трусь... ну, очубурела, глупая!..
Застава прошла. Они ехали городом...
На углу одной улицы Митька увидал часовню с раскрытой настежь дверью, всю белую с золотым сиящим крестом на маковке; часовня была баская, кованые венчики ее образов по стенам горели и переливались от зажженных свечей, а черные головы богомолок подымались и опускались рядышком, как у поденщиц на гумне.
Проезжая мимо часовни, Митька набожно перекрестился и долго не надевал шапки; ему хотелось молиться и просить Бога, чтобы Он помог ему вырасти и сделаться генералом -- тогда он приедет в деревню на тройке с колокольчиком, привезет ребятам сахарных пряников, а урядника посадит в холодную избу. Урядник недавно избил в кровь дядю Тереху, дядю Микифора, да Ивана Шорова и посадил в холодную за то, что они просили у помещика хлеба.
Крестясь и думая, Митька с удивлением заметил, что дядя Тереха тоже перекрестился, но шапки не снял, и Митька укоризненно, тоном взрослого человека, сказал ему:
-- Ты, дядя, чего в шапке крестишься -- грех ведь.