Пальба все не прекращалась. Ружейные выстрелы чередовались с пушечными. Где-то поблизости со свистом и грохотом разорвался снаряд.
Вбежала бледная, как смерть, Гануся и, захлебываясь от волнения, проговорила:
— Германцы хотят уничтожить город, если им не выдадут тех, кто стрелял утром по ихним войскам… А кто стрелял? Никто не стрелял, о Господи! Выдумали только… А о барине ничего не слыхала… Словно и след простыл… Пани Зоя!.. Золотце мое, голубочка!.. Берите вы паныча с паненкой да ступайте в погреб… Все соседи попрятались в погребах… Дождемся там пана Яна, приведет Господь…
— Да, да, скорее, Гануся, милая, и Бери Лину и Кролика, а я побегу… ненадолго…
— Куда, пани дорогая? Куда?
— К магистрату побегу… На завод… Узнать, где муж, куда они его девали?
— Ай, пани, не ходите! Гляньте, страсти какие на улице!.. — в ужасе простонала верная служанка и, схватив за руку Зою Федоровну, подтащила ее к окну.
То, что увидела за окном Ганзевская, заставило ее вздрогнуть от ужаса.
Вся улица перед их домом была запружена войсками. А между ними, как стадо животных, стиснутая со всех сторон, медленно двигалась толпа арестованных обывателей.
Неожиданно громкий, резкий стук в двери заставил Зою Федоровну рвануться от окна и схватить на руки Кролика. Кто стучит: враг или друг, она, конечно, не знала.