— Есть, говорю тебе, да что пользы в этом?
Тут Маша упрямо поджала губы и подняла на Диму заплаканные глаза. Она была так трогательно мила и забавна в эту минуту, что у Димы не хватало духу огорчать ее.
— Хорошо, Машута, пусть будет по-твоему. Завтра же переговорю с товарищами, и, если они согласятся тебя принять, то я…
Дима не успел договорить начатое.
Дверь распахнулась настежь, и вместе с порывом ветра и мелким, словно из сита сеющего дождем, в избу ворвался Сергей. Он был весь мокрый до нитки. Рыжие волосы прилипли ко лбу и вискам. Глаза блестели непривычным для него оживлением. Одежда висела лохмотьями на его загорелом, смуглом теле, обнажая мускулистые руки и грудь. И не успев снять шапки, он закричал взволнованным, срывающимся голосом:
— Они идут! Они уже недалеко! Говорят, обошли нас оттуда, откуда их и не ждали совсем… Видимо их невидимо! Лавиной цельною так и валят, так и валят. Я был в деревню ушедши. Так там, как проведали, что они идут, так, Господи помилуй, что там сделалось! Бабы ревут, дети криком кричат, мужики телеги сейчас запрягать кинулись. А кто убежать не может, так весь свой скарб зарывать в землю стал…
Тут Сережка остановился, чтобы перевести дух, и Дима воспользовался этим:
— Да кто идет? Кто идет-то? Говори толком…
— Германцы! Германцы! Сережка не договорил. Он задыхался. Глаза у него точно прыгали, точно горели.
— Как бежал-то я! Господи помилуй, как бежал, — по лесу, да по болоту, — подхватил он через секунду снова. — Чуть не увяз, а глянь-ка на одежу: о сучья впотьмах вся изорвалась. Едва глаз не выколол. Тьма, вишь, какая, зги не видать…