II.
Из-за кустов пышно разросшейся бузины и сирени неожиданно выглянула своими ярко освещенными окнами маленькая терраса. Лиза знала, что на террасе их ждут чай, простокваша и добродушный смех отца, плотного и довольного, кругленького человека, в капитанском морском сюртуке с поперечными погонами. Она знала, что при их появлении Николай Евграфович взглянет на нее значительно и серьезно, уверенный в факте предложения Рындича, которого он давно жаждал видеть своим зятем. Знала Лиза заранее, что и смазливая Феклуша, недавняя пациентка Рындича, тоже улыбнется им доверчиво и лукаво, обоим вместе, и ей, Лизе, и Рындичу, одной общей улыбкой, точно объединяя их в своем воображении в одну пару, как жениха и невесту. И потому Лиза несказанно обрадовалась, увидя на пороге террасы, в освещенной амбразуре двери высокую, худую и мешковатую фигуру земского деятеля Барсукова, их соседа по усадьбе.
-- Елизавета Николаевна! -- произнес он глуховатым голосом. -- Здравствуйте!
-- Здравствуйте, Игнатий Павлович! -- и Лиза пожала худощавую руку, протянутую ей.
Болезненный на вид, сухой и нервный Барсуков казался много старше своих 35 лет. Несчастья, казалось, с колыбели преследовали этого человека. Недавно его сразило последнее, самое тяжелое из них: он потерял жену, которую горячо любил. Четверо ребятишек-сирот, оставшихся на его руках, не могли служить ему утешением, потому что были распущены и капризны, предоставленные самим себе и лишенные материнской заботы. Только последняя дочурка, трехлетняя Нюша, или Ласточка, как ее называли за ее милое, ласковое щебетание в доме, радовала отца, сглаживая отчасти его печали и невзгоды. И теперь, сидя за чайным столом, Барсуков любовно распространялся о детях, особенно о Ласточке, которую называл ангелом-хранителем своего дома.
-- Да, тяжело вам! -- произнес Огнев, сочувственно покачивая своей седеющей головою.
-- Нелегко! -- подтвердил Барсуков, и Лизе показалось, что какое-то озлобление и жесткое негодование мелькнуло в глубине его больших страдальческих глаз. -- Вчера, например, я не спал всю ночь, -- помолчав с минуту, произнес он снова. -- Второй мальчик упал с дерева и подвернул себе ногу, всю ночь я клал лед. Дети шаловливы, гувернантка едва справляется с ними. Конечно, когда была жива Маша...
Глубокая печаль сменила на минуту озлобленное выражение в глазах Барсукова, и Лизе стало до слез жаль его.
Через секунду он уже оправился немного и горячо говорил Рындичу о том, что завидует молодежи, не обремененной семьей и заботами о ней.
-- Почем вы знаете, что и у меня нет обязанностей чисто-семейного характера? -- произнес резко, почти грубо Рындич, -- разве родина -- не та же семья, требующая от каждого гражданина заботы о себе и о своих младших членах? Разве каждый из них не имеет права рассчитывать на помощь старшего и сильнейшего из них? И эта забота, эта постоянная болезненная дума о своей маленькой, беспомощной стране, вечно теснимой и придавливаемой, не сможет разве сравниться с теми заботами, от которых вы меня так отечески предостерегаете?