Глаза Рындича ярко блестели. Белые зубы сверкали из-под черной полоски усов. Барсуков, миролюбивый и тихий по природе, не любивший горячности и споров, уже раскаивался в том, что завел этот разговор с болгарином. Его издерганные последними душевными ранами нервы требовали успокоения. Поэтому он сказал миролюбиво, почти кратко:
-- Ах, Данило Власович, я не задаюсь такими широкими целями! Мы -- люди маленькие, тихие и интересы у нас -- не те, что у вас. У нас весь круг нашей деятельности: земство, уезд и дом, семья. Большими полетами мы не задаемся. Тихи наши воды, Данило Власович. Бурная река нас не захватит своим течением.
-- Это -- эгоизм! -- произнес сквозь зубы Рындич, -- отдай все свои силы, всего себя на общее благо и тогда только можешь назваться человеком.
-- Эх, юноша! -- сочувственно произнес Барсуков и ироническая улыбка слегка тронула его губы. -- Счастливы вы вашей верой, вашим сознанием своей пользы и дай Бог, чтобы сознание это жило еще в вас долго-долго...
Лизе неприятен был этот разговор, как что-то ненужное, постороннее. Она стояла по убеждению на стороне Рындича, но крепкая досада на него же, на эту его непрошеную экзальтацию заставляла ее раздражаться, почти злиться на него.
Барсуков допил свой чай и, ссылаясь на больную ногу его сына, Володи, распрощался и уехал. За ним поднялся и Рындич.
Лиза провожала его до калитки.
-- Знаете! -- неожиданно обратился он к ней, задерживая ее руку в своих, -- какое я письмо напишу сегодня Султанке... О вас напишу... Какая вы добрая и понятливая! Да, да, именно понятливая, -- подхватил он, увлеченный собственным подходящим эпитетом. -- Много барышень приходилось мне встречать на моей дороге и ни одна из них не могла, не умела так понимать меня и сочувствовать мне!
"Ах, если бы ты любил меня, -- болезненно шепнула душа Лизы, -- ты заговорил бы иначе!"
Как бы угадывая ее тайную грусть, Рындич взял обе руки девушки в свои и произнес тихо-тихо, чуть слышно: