Офицеры улыбаются. Вова хохочет. Лицо Катишь делается красным, как кумач.
-- Что касается меня, то я терпеть не могу лизаться,-- говорю я задорно.
-- Грех не христосоваться! Не по-христиански!-- говорит Хорченко и протягивает мне губы. Я равнодушно подставляю ему щеки, одну, другую, и тот час же вытираю их платком, как бы уничтожая этим самый след поцелуя.
Когда мы вышли из церкви (обедню стоять мы не могли, так как тетя Лиза очень устала за страстную неделю, с ее приготовлениями к Пасхе), Вова протиснулся ко мне.
-- А со мной ты и не хотела похристосоваться, Лида,-- сказал он с укором.
-- Целоваться с тобой! Ты с ума сошел! -- с искренним негодованием восклицаю я.
-- Но ведь ты же целовалась с этим противным Хорченко.
-- Слушай, Вова! -- говорю я самым серьезным тоном.-- Неужели ты такая баба, что... что любишь лизаться? Терпеть этого не могу! И не понимаю даже, что в этом за радость. Вот дикие или китайцы -- те остроумнее придумали, нос об нос потрут -- вот тебе и поцелуй...
-- А все-таки ты должна похристосоваться со мною! Я так долго не видел тебя,-- не унимается Вова.
-- Ну, если так...-- я поднимаюсь на цыпочки, потому что Вова куда выше меня, и чмокаю его прямо в нос, и оба мы заливаемся хохотом.