Вот он. Кожаная дорожная тужурка, милое, чуть помятое от бессонницы в вагоне, лицо, небритый подбородок.
О, милый ты мой, милый папа! Все во мне рванулось к нему навстречу. Кукла отброшена далеко в угол.
-- Лидюша! Девочка моя! Радость моя!-- ласково вырывается из его груди, и он широко раскрывает объятия
"Солнышко"!-- готово сорваться с моих губ, но вдруг кто-то ясно и твердо говорит во мне, в самой глубине сильно бьющегося сердца: "у него есть жена Нэлли Ронова; он дал тебе мачеху!" И я останавливаюсь, кусаю губы, и гляжу упорно в дорогие, славные, серые глаза, которые недоумевающе мигают мне длинными ресницами.
-- Здравствуй, папа, -- говорю я казенную фразу, медленно подхожу к нему и подставляю свое лицо под его губы.
Град частых, горячих поцелуев сыплется на мои щеки, лоб, глаза и волосы.
-- Милая моя большая девочка! Милая! Милая моя!-- шепчет он радостный и счастливый в то время как я стою, холодная и костяная, как изваяние, с потупленными глазами, не отвечая на его горячие ласки. Он, наконец, замечает мое странное состояние.
-- Что с тобой? Здорова ли ты? -- говорит он, и в одну минуту его большая мягкая рука щупает мой лоб и щеки.
-- У тебя жар, малютка! Ты нездорова!
Силы небесные, темные и светлые! Что я пережила в эту минуту!