И все-таки я не кинулась к нему, не бросилась на шею, не покрыла бесчисленными поцелуями его робко улыбающегося мне навстречу лица, а каким-то деревянным, чужим голосом ответила на его, полный страха и тревоги, вопрос:
-- Не беспокойся, папа, я здорова!
Но он и теперь не заметил моего состояния, моего тупого, недоброго, блестящего взгляда.
-- Лидюша, деточка моя, -- произнес он радостно вздрагивающим голосом.-- Говорят, ты стихи для меня сочинила. Хорченко встретился мне на вокзале и сказал. Прочти мне их скорее, Лидюша, твоему папе, прочти сейчас!
"Звезды, вы, дети небес" -- чуть было не вырвалось из моей груди, помимо воли. Но я только крепче стиснула губы и, прижав руку к моему сильно бьющемуся сердцу, процедила сквозь зубы:
-- Не знаю... Не помню... Забыла... Вот и все! Это "вот и все" открыло ему глаза сразу. В словах "вот и все" задорно и дерзко вылилась вся душа взбалмошной, горячей, избалованной натуры. Отец быстро вперил в меня пронзительный взгляд. Глаза наши встретились. Мои -- злобно торжествующие, его -- печальные, грустные и добрые, добрые без конца.
Мы смотрели так друг на друга минуту, другую, третью...
И вдруг добрые нежные глаза моего "солнышка" опустились под пристальным взглядом гордой маленькой девочки. Когда же он поднял их снова, я поняла, что он понял все, -- понял тяжелую драму, свершавшуюся в моей душе, и мою тоску, и мое горе.
Он порывисто обнял меня
-- Лидюша! Детка моя! Родная моя! -- шепнул он мне тихо и значительно, и глубоко заглянул мне в глаза.