Мы шли теперь, тесно сбившись в кучку, взволнованные непривычной нам обстановкой. Даже Волька притихла и обычная ее веселость покинула ее. Про Додошку и говорить нечего. Она просто повисла на руке Бухариной, и та должна была тащить ее на буксире.
Чем дальше мы шли, тем шире и шире становилось подземелье, или, попросту говоря, подвал.
Вскоре перед глазами нашими предстала круглая сводчатая комната, сквозь узенькие оконца которой, вделанные в стене, слабо пробивались вечерние сумерки. В ту же минуту, как только мы вошли, что-то зарычало, закряхтело и заворчало в углу комнаты, и при слабом свете умирающего дня мы увидели высокую, страшную фигуру человека с огромной черной бородой, грозно поднявшуюся нам навстречу. Мне особенно бросились в глаза его всклокоченные волосы и кровью налитые глаза.
-- Ах! Ах! -- раздался за мною в ту же минуту пронзительный голос, и Додошка бросилась сломя голову назад по узкому коридору. За нею кинулись все остальные. Я неслась впереди всех, шелестя тяжелым камлотом. Мне казалось, что черный, страшный человек гонится за нами следом, что вот-вот его рука тяжело опустится на мое плечо...
-- Ах! -- облегченным вздохом вырвалось из груди всех шести девочек, когда мы снова очутились в галерее, прилегающей к сеням.
-- Слава Богу! Унесли ноги! -- осеняя себя широким крестом, произнесла Бухарина.
-- Это был не кто иной, как он, -- произнесла Додошка, едва сдерживаясь от истерических рыданий.
-- Кто он? -- вскрикнула Черкешенка, до боли впиваясь мне в руку своей маленькой, горячей рукой.
-- Он, конечно, призрак того злодея, который... -- и вдруг Пушкинская Татьяна внезапно смолкла и посмотрела на дверь, ведущую в сени.
Мы дружно вскрикнули все разом. На пороге сеней стояла Ефросьева.