-- М-lle Ген, пожалуйте сюда! Не угодно ли полюбоваться на вашу воспитанницу: шепчется с молодым человеком, невозможно груба, резка, своевольна! Воронская, вы должны сказать мне сейчас же, кто этот молодой человек: он ваш брат или нет? Спрашиваю вас! -- кричит она мне чуть ли не в самое лицо, злая и раздраженная.
Я тупо смотрю перед собою. Голова у меня кружится и горит. Точно невидимые молоточки ударяют в виски. Как в тумане мелькает передо мною лицо Ген. Чахоточные пятна теперь значительно ярче выделяются на ее желтых щеках.
-- Кто этот молодой человек, брат или не брат? -- еще раз слышу я нудный, неприятный голос Фроськи. -- А, впрочем, что я спрашиваю, вы все равно солжете, -- язвительно прибавляет она.
-- Эта девочка никогда не лжет, -- ясно и веско прозвучал надо мною голос солдатки Потом, подняв мое лицо за подбородок кверху, она, обращаясь ко мне, сказала:
-- Ответь мне, девочка, кто это был?
-- Мой друг детства -- Коля Черский. Я не думала скрывать этого и называю его братом, -- отвечала я вялым голосом, все так же тупо глядя перед собой.
-- Вот видите! -- проговорила торжествуя моя наставница, -- я знаю их хорошо, эти глаза, они не лгут!
Ефросьева только плечами передернула и вышла из аванложи. Я хотела поблагодарить m-lle Ген и не могла, хотела сказать что-то и тоже не могла. В голове шумело нестерпимо.
В тот же день, вечером, пока наши одевались, причесывались и мылись перед балом, я лежала и думала, упорно думала о том, что я больна. В висках стучит, голова как котел, и все тело горит, точно его натерли суконкой.
Я равнодушно смотрю, как Бухарина опалила себе целую прядь волос, завиваясь, а Малявка напудрилась по ошибке зубным порошком. Я слышу хохот, суетню, крики, но точно сквозь сон и ничего не могу разобрать. Ах, эти крики. Они назойливо лезут мне в голову, они душат меня. Да, я больна, разумеется, больна. Но болеть нельзя. Сегодня бал...