-- Почему?
-- Да потому, что вы не французите, как Вовка, вот этот высокий камер-паж в белых штанах.
-- В штанах! -- ужаснулся Джон, делая глаза огромными, как плошки.
-- Ах, Джон! Правда, так не говорится, -- соглашаюсь я, -- но я так рада вас видеть! Так ужасно рада!
-- А если вы рады мне, русалочка, то, должно быть, любите меня немножко?
-- Ужасно люблю! -- искренно вырвалось у меня.
-- А если любите, то должны исполнить мою просьбу. Вы -- большая девочка. Вон как вы выросли за это время -- я почти не узнал вас. Так вот, как большая девочка, вы должны, русалочка, помириться с вашей мамой и полюбить ее, полюбить вашу маленькую сестричку, ваших братьев и приехать к нам в Шлиссельбург. Да, вы должны это сделать, русалочка, непременно должны.
Его глаза остановились на мне с выражением молчаливой ласки. Они просили, они молили меня -- эти чудесные серые глаза, такие чистые и светлые, как у ребенка. Но сейчас эти чудные глаза вдруг стали мне разом ненавистны. Мне показалось -- в них мелькнуло коварство. Они лукавили, серые глаза Большого Джона, они лукавили!
-- Ага! -- вскричала я бешено, не сумев победить своего порыва. -- Ага! Она подослала вас ко мне! Она хотела хитростью, через вас, подействовать на меня! Но я поняла ее! Я ненавижу ее! Да, я ненавижу ее и вас заодно с нею, потому что вы считаете правой ее, а не меня!
Я вскочила со своего места и пошла к двери!