-- Значить, ты не любишь его!--с укором восклицает тетя.--Не любишь? Говори!
Вопрос поставлен ребром . Увильнуть нельзя. На минуту в моем воображении вырастаешь высокая строй-ная фигура "солнышка" и его чудесное лицо. И сердце мое вмиг наполняется жгучим , острым чувством бесконечной любви. Мне кажется, что я задохнусь сей-час от прилива чувства к нему, к моему дорогому папе-Алеше, к моему "солнышку".
Но взгляд мой падает нечаянно на хмурое лицо тети Лизы, и снова невидимые молоточки проказника-каприза выстукивают внутри меня свою неугомонную дробь: "Зачем молиться? Не надо молиться!"
-- Не любишь папу? -- подходить ко мне почти вплотную тетя и смотрит на меня испытующим взглядом, -- не любишь? Говори.
Меня мучает ее взгляд, проникающий в самую мою душу. Точно острые иглы идут от этих ясных голубых глаз и колют меня. Нехорошо становится на душе. Хочется заплакать, прижаться к ее груди и крикнуть сквозь рыданье: "Люблю! Люблю! И тебя и его! Люблю! Дорогая! Милая!"
Тут снова подскакивает ко мне мальчик -каприз и шепчет:
-- "Не поддавайся! Вот еще, что вздумали: мо-литься заставляют как же!"
И я, дерзко закинув голову назад и смотря в самые глаза тети вызывающим взглядом , кричу так громко, точно она глухая:
-- Не люблю! Отстань! Никого не люблю! И папу не люблю, да, да, не люблю! Не люблю! Злые вы, злые все, злые!
-- Ах! -- роняют только губы тети, и она закрывает руками лицо.