Мутасарифъ вернулся съ поиска, какъ всегда, не открывъ никакого слѣда и ничего не развѣдавъ; но горный воздухъ подѣйствовалъ на него благотворно; здоровый и бодрый онъ пошелъ прямо въ гаремъ. Здѣсь его приняли съ восточною покорностію и западною улыбкой; ему ничего не сказали, потому что въ гаремѣ молчаніе всего выразительнѣе. Хозяинъ ни о чемъ не разспрашивалъ. Онъ послалъ вѣрнаго слугу въ Еникой; слуга вернулся и донесъ: домъ запертъ, все пусто, никого тамъ нѣтъ, на дворѣ ворохъ пепла и валяются недогорѣвшіе лоскутья: вотъ обращикъ на показъ. Мутасарифъ взглянулъ и узналъ. Онъ приказалъ сыскать Петро Катырдаію; ему отвѣчали: Петро взялъ паспортъ и поѣхалъ въ Эдрене, откуда уже пришло извѣстіе что онъ снова записался въ казаки. Онъ послалъ въ Нейкіой за старымъ Стефаномъ, въ надеждѣ что отъ этого опытнаго и свѣдущаго человѣка можно узнать что-нибудь о гайдучьей продѣлкѣ. Балтія вернулся: -- стараго Стефана нѣтъ дома, онъ уѣхалъ на нѣсколько дней въ Балканы, неизвѣстно куда и зачѣмъ. Мутасарифъ созвалъ мед;лисъ и объявилъ что напалъ на слѣдъ. Онъ разказалъ что Петро Кагырджія бросилъ только-что повѣнчанную съ нимъ жену, внезапно выѣхалъ въ Эдрене и снова записался въ казаки; что гайдучій грабежъ его дѣло; если же нѣтъ, то онъ знаетъ кто участвовалъ въ разбоѣ.-- Я это предчувствовалъ, заключилъ мутасарифъ, я вижу зорко и никогда не обманываюсь. Муфтій поддакнулъ и совѣтовалъ вытребовать по мазбатѣ Петро Катырдакію изъ войска, Стефана же не трогать, какъ ни къ чему не пригоднаго старика. Кадій, человѣкъ справедливый, утверждалъ что необходимы ясныя и убѣдительныя доказательства, что неосновательныя подозрѣнія не допускаются ни шаріатомъ, ни танзиматомъ.
Беи, чорбаджіи и даже раввинъ стояли за мазбату. Мазбату написали, а мутасарифъ телеграфировалъ вали: "я напалъ на слѣдъ; пришлю донесеніе по почтѣ".
Муфтію поручено допросить стараго Стефана и доставить въ домъ паши Елену, жену обвиняемаго, чтобы по ниткѣ добраться до клубка. Мутасарифъ потиралъ себѣ руки, былъ въ хорошемъ расположеніи и еще болѣе повеселѣлъ когда пришла сотня казаковъ.
Сотня пришла отборная, изъ однихъ Болгаръ, молодецъ въ молодца, любо смотрѣть. Казаки такіе проворные и ловкіе, словно съ Дона или съ Волги, подъ ними гарцуютъ сѣрыя лошади, а надъ ихъ головами развѣваются красные флаги на ликахъ. У всадниковъ при боку блестящія сабли, на крючкахъ висятъ карабины, а за поясомъ пистолеты -- не налюбуешься ими. Лѣсъ копій остановился предъ домомъ мутасарифа.
Впереди сотни приземистый, здоровый, коренастый ротмистръ, лакомый до всего хорошаго и до бѣлой ракіи, которую онъ выливалъ не за воротъ, отчего лицо у него было красное какъ скорлупа варенаго рака. Настоящій Давыдовскій гусаръ съ красно-синимъ носомъ, онъ былъ такой же хватъ какъ эта гусары не танцовавшіе на паркетѣ, не спорившіе о Жомини о даже не знавшіе что это за гусь. За то когда онъ садитъ верхомъ, конь бурлитъ подъ нимъ какъ кипятокъ, а замашетъ онъ саблей, такъ въ глазахъ мутится и въ ушахъ трещитъ. Когда онъ потягиваетъ изъ рюмки водку да присмакиваетъ языкомъ, то каждому хочется вылить. Для солдатъ Онъ былъ не больно сладокъ, да и не горекъ, умѣлъ и прикрикнуть и треснуть; но солдаты его любили, потому что онъ былъ щедръ и справедливъ, отваженъ и ретивъ.
Съ такою сотней можно пугнуть гайдуковъ и -- всѣ удальцы, одинъ какъ другой. Мутасарифъ и весь меджлисъ очень пріободрились.
Болгарская церковь.
Милошъ сербскій, отдѣлившись отъ Георгія Чернаго, который былъ ему не подъ пару, воевалъ одинъ съ дагіями, спагіями и янычарами, во имя султана Махмуда и на благо Сербіи. Послѣ каждой побѣды онъ слалъ въ Царьградъ гонца съ донесеніемъ:-- "Царь мой и повелитель! во имя твое, великій и могущественный падишахъ, я довершаю твое дѣло, истребляю, насколько хватаетъ силъ и умѣнья, враговъ твоего государства и престола, которыхъ дерзость и своеволіе ты укротилъ; подъ твоею всемогущею охраною милосердый Богъ дозволитъ мнѣ, твоему вѣрнѣйшему подданному, довести до желанной цѣли твое великое дѣло." Затѣмъ Милошъ перечислялъ свои побѣды въ Шумадіи, на Савѣ и на Моравѣ:-- какъ онъ изгналъ изъ Бѣлграда вѣроломнаго визиря, который вошелъ въ соглашеніе съ дагіями и янычарами; какъ во всѣхъ нахіяхъ, во всѣхъ городахъ господствуютъ Сербы, вѣрные своему царю, готовые по повелѣнію султана жертвовать жизнію и проливать свою кровь. Донесенія кончались словами: "могущественный и милостивый царь нашъ! пожалуй васъ твоею лаской и твоимъ покровительствомъ; повелѣвай нами: мы всѣмъ готовы жертвовать для престола и государства". Пылкая славянская душа, молодой болгарскій священникъ, по имени Неофитъ, {Повѣсть о Неофитѣ и Иларіонѣ не вымышленная -- они хотѣли чтобы Болгарія осталась Болгаріей, съ царемъ султаномъ, потомкомъ Немавичей. Греки, а можетъ-быть и покровительствующія державы, исказили эту первоначальную мысль, удобоосуществимую и полезную для Порты. Изъ нея возникла другая мысль -- о церковной автономіи съ экзархомъ, которая можетъ-быть приведетъ къ народной автономіи подъ управленіемъ нѣмецкаго принца.} отправился изъ Рыльскаго монастыря, какъ на святое богомолье, посмотрѣть Милоша сербскаго, котораго онъ въ сердцѣ своемъ называлъ Милошемъ славянскимъ.
Съ добрымъ упованіемъ восторгался Неофитъ подвигами которые совершалъ Милошъ во имя султана Махмуда, единственнаго по женскому колѣну потомка Немавичей, которыхъ родъ далъ Сербіи великихъ царей Стефана, Душава и Лазаря. Въ Рыльскомъ монастырѣ онъ, въ дѣтскомъ возрастѣ, питалъ свою душу исторіей, преданіями и сказаніями и учился читать по заплѣснѣвшимъ рукописямъ. Лучшею его забавой было слушать бесѣды старыхъ монаховъ о давней Болгаріи; онъ услаждалъ свое сердце пѣснями о султаншѣ Милицѣ, дочери царя Лазаря и женѣ Баязида, о могуществѣ болгарскаго патріарха Охриды, о молитвахъ въ болгарскихъ церквахъ на языкѣ Кирилла и Меѳеодія, о войнахъ древней Болгаріи съ византійскими кесарями, съ Греками, о братскомъ союзѣ Болгаръ, этихъ ославяяенвыхъ Гунновъ, съ Славянами Сербами.
Неофитъ возложилъ на себя апостольское служеніе для убѣжденія Болгаръ и всѣхъ Славянъ стародавнихъ владѣній царей изъ рода Немавичей въ томъ что султаны, потомки Османа и Оркава, ихъ единственные законные цари; что нѣтъ для нихъ другихъ царей на Божьемъ свѣтѣ, потому что только въ султанахъ течетъ славянская кровь, кровь Стефановъ и Душановъ; что церковь и государство должны быть славянскими; что первые внесли въ ихъ край Христову вѣру святой Кириллъ и святой Меѳеодій; что Богъ послалъ этихъ святителей для распространенія вѣры во Христа Сына Божія на языкѣ славянскомъ; что Грека со временъ Троянской войны были самыми лютыми врагами Славянъ.