Рано утромъ Кіятибъ бросилъ свои повозки и прислугу, сѣлъ верхомъ, свистнулъ свою вѣрную гончую собаку и отправился одинъ. Въ тотъ же день онъ пріѣхалъ въ Ямболъ, гдѣ засталъ гостей-консуловъ. Онъ спряталъ въ кубышку какой-то свертокъ и сѣлъ за закуску и ужинъ. Утромъ онъ опять собирался на охоту за фазанами, но уже не одинъ, а съ гостями.
Въ чифликѣ Кущу пусто и глухо; въ домѣ нѣтъ никого, но все вычищено и приготовлено къ принятію новыхъ молодыхъ супруговъ. Чамъ-дерейскій имамъ, прочитывая гіероглифы брачнаго акта, сдѣлалъ въ немъ поправку, и вмѣсто Кіятибъ-Оглу написалъ Кущу-Оглу. Благо прозванія обоихъ, Кіятиба и Кущу, начинались съ одной и той же буквы кафъ. Эти письмена арабско-персидско-турецкія такія трудныя, такія неразборчивыя что нельзя прочесть того что написалъ другой; столько въ нихъ различныхъ почерковъ, разнаго вида и формы -- церковный, счетный, политическій, военный, фирманный, правительственный; къ тому же турецкія чернила таковы что даже очень давно написанное не трудно слизнуть языкомъ. Слово Оглу осталось, имена же обоихъ, Мегметъ и Ахметъ почти одинаковы, и вышло что Кущу-Оглу женился на дочери Джелала Айшѣ. Она обрадовалась и была довольна замѣной: вмѣсто Кащея, забитаго чуть не на смерть по приказанію сердарь-экрема, ей достался самый красивый и славный во всѣхъ Балканахъ киседжія, почти гайдукъ.
Гостья Кіятиба уѣхала рано. Дылберь деликанлія исчезла, какъ исчезаетъ съ Божьяго свѣта все имѣющее тѣло, личность, жизнь: нѣтъ нечего безсмертнаго, всему долженъ наступить конецъ. Безсмертенъ духъ, но для людей онъ невидимъ въ пространствѣ. Не для чего искать Дылберь деликанлію -- ея уже не было въ Чамъ-Дере.
Карабелы и Вейсъ-аги тоже нѣтъ, потому что они не пришли привѣтствовать поклономъ и цѣлованіемъ полы своего господина когда онъ возвращался отъ Айши въ свой домъ. Съ нимъ была Айша влюбленная и еще болѣе прекрасная чѣмъ вчера. Прелести ея разцвѣли и обнажены предъ глазами любовника...
Пока влюбленный Птичій Сынъ и Айша, забывъ о Божьемъ свѣтѣ, ворковали и отдыхали въ пихтовой пущѣ, въ Сдивнѣ мутаеарифъ немного успокоился. По его просьбѣ сераскиръ-паша разрѣшилъ выдать начальству вилаета Петро Катырджію и приказалъ вычеркнуть его изъ списка солдатъ. Несчастный мужъ и казакъ уже сидѣлъ закованный въ кандалы въ Сливенской тюрьмѣ, во власти мутасарифъ-паши. Главный начальникъ вилаета думаетъ: теперь онъ у меня въ рукахъ; пускай онъ приведетъ Елену и будетъ ей послушнымъ мужемъ; я не люблю этой Болгарки, но она мнѣ нравится; зачѣмъ этому прекрасному цвѣтку вянуть и сохнуть гдѣ-нибудь въ пустынѣ -- это варварство; пусть онъ лучше цвѣтетъ между людей и тѣшитъ ихъ -- на то у васъ цивилизація; такъ дѣлаютъ въ Европѣ, и мы, вступивъ въ кругъ европейскихъ государствъ, должны поступать какъ Европейцы: это нашъ пріятный и полезный долгъ. Можетъ-быть мнѣ удастся черезъ Петро отыскать слѣды разбитыхъ почтъ и неслыханно дерзкихъ гайдуковъ. Каракачаны, побѣгъ отъ новобрачной жены, все это, что ни говори, очень подозрительно. Если я открою, то пристыжу валія, который, имѣя въ своемъ распоряженіи столько заптій и тептышей и пользуясь такою обширною властію, ничего не могъ найти. Кто знаетъ, можетъ-быть, для пользы службы и порядка, меня произведутъ въ валіи, на благо и славу государства. Всѣ мои виды и стремленія заключаются въ томъ чтобы хорошо служить султану, а слѣдовательно и странѣ; эти примѣрныя чувства чиновника всегда руководили мною во всѣхъ моихъ дѣйствіяхъ.
Поставленный предъ нимъ Петро держалъ себя гордо, но спокойно. Онъ добросовѣстно отвергалъ всякое участіе въ грабежѣ почты и въ гайдучьемъ разбоѣ и разказалъ, также какъ въ первый разъ, свое знакомство съ Каракачанами: онъ слышалъ какъ они прибыли изъ Добруджи, но ему не сказали куда они уѣхали; что они за люди -- онъ не зналъ и не знаетъ; объ этомъ нужно допросить Каракачанъ проживающихъ въ Сливнѣ и въ санджакѣ; онъ же готовъ присягнуть и ручается своею головой что его слова святая истина.
Мутасарифъ сладкими рѣчами говорилъ Петро о женѣ, о супружескомъ долгѣ, и лучше всякаго попа увѣщевалъ его исполнять обязанности христіанскаго таинства; онъ обѣщалъ сдѣлать исключеннаго казака телтышемъ въ Адріанополѣ, обѣщалъ ему много если только онъ согласится жить вмѣстѣ съ женою.
Но Петро былъ упрямъ какъ истый Болгаринъ; онъ слушалъ и молчалъ; когда же мутасарифъ, высказавъ все, ждалъ отвѣта, онъ поклонился и вымолвилъ только:
-- Прикажи, паша, отвесть меня въ тюрьму.
Въ былое время, при янычарахъ, до танзимата, за такое упорство и за такую строптивость досталось бы пятамъ; но мутасарифъ, по чувствамъ и образованію, принадлежалъ къ сторонникамъ реформъ. Онъ махнулъ рукой.