Молодой Данко не чувствовалъ ни расположенія, ни охоты, ни довѣрія къ такому возстанію; во какъ человѣкъ храбрый, съ душою и сердцемъ, онъ припоминаетъ себѣ казацкія украинскія поговорки, которыя онъ слыхалъ въ Туркестанѣ: съ воронами каркай по-вороньи, попалъ въ борщъ такъ будь грибомъ -- закаркалъ по-комитетски, и принявшись за работу сталъ труженикомъ. Еслибъ обрушилось небо и онъ оставался одинъ, то и тогда онъ еще бы усиливался подперетъ облака саблею и не тронулся бы съ мѣста. Со сборнаго пункта онъ долженъ былъ дойти до Шибки Балкана, а оттуда, по полученіи новыхъ приказаній, отправиться далѣе.

Изъ шести тысячъ момцевъ набралось только триста четыре охотника, и въ числѣ ихъ не было ни одного жителя Балканъ, ни одного человѣка съ плоскаго дунайскаго прибрежья и съ эдренскихъ равнинъ. Войско воеводы Данки составляли двѣсти Болгаръ изъ Бѣлграда, изъ Кубеи и изъ Добруджи, и сто четыре Цыгана изъ Румыніи. Но это былъ только передовой отрядъ; за нимъ должны были слѣдовать, шагъ за шагомъ, три воеводы со всѣми момцами. Страшное нашествіе обрушилось на Турокъ. Тучи тянутся за тучами, солнушка не видно и дождь льетъ какъ изъ ведра: то добрая примѣта для Болгаръ -- бѣда Турчину!

Сборъ приносимыхъ въ жертву бандъ, хотя онъ и дѣлался по приказанію Невидимой Управы, не хранили однако въ тайнѣ, вѣроятно для лучшей революціонной огласки. На эту вѣсть сбѣгались чужеземные аферисты: купчикъ продававшій въ Подмогошаѣ гарибальдійскія блузы сторонникамъ Братіана, окулистъ изъ Текуча обвертывавшій проданныя очки въ старыя Мадзиніевскія газеты, хромой поваръ Кошута, оставшійся въ Калафатѣ, школьникъ изъ Стамбула слушавшій лекціи Флуранса, разстрига попъ бывшій свидѣтелемъ какъ били по щекамъ сумашедшаго Ренана {Ренанъ былъ битъ по щекамъ въ лицѣ Грека переодѣвшагося Ренаномъ. Это случилось въ одной изъ церквей Перы.} въ церкви святой Маріи въ Перѣ и сдѣлавшійся приверженцамъ битаго, представители гражданской и церковной свободы въ болгарской автономіи, и нѣсколько проныръ гласнаго славянскаго агентства въ Стамбулѣ. Всѣ газеты лрокричалгг о болгарскомъ возстаніи, а донесенія шпіоновъ полетѣли въ вилаеты и къ Высокой Портѣ.

Громкія имена Гарибальди, Мадзини и Кошу та и менѣе извѣстныя имена Флуранса и Ренана вылетали изо всѣхъ устъ и трещали во всѣхъ ушахъ. То былъ крестовый соціальный, республиканскій и раціоналистскій походъ на бѣдный Исламъ и противъ его господства. Названныя личности превозносились какъ великіе люди прогресса; начинали толковать о бѣдствіяхъ и пораженіяхъ Ислама. Всѣ знали и видѣли, только Болгары ничего не знали и ничего не видали.

Въ Сливнѣ все готово: редифы собраны, у казаковъ лошади стоятъ въ конюшняхъ осѣдланныя, и знакомый намъ капитанъ не выходитъ изъ кофейной, гдѣ такъ привольно поболтать за рюмкой. Онъ льетъ за здоровье каждаго, а если кто ему не отвѣтитъ, за того онъ выпиваетъ самъ, чтобы не вести пустыхъ счетовъ. Зачерпнувъ много правды на днѣ рюмки, онъ себя убаюкиваетъ чтобы во снѣ пообдумать чѣмъ ему заняться утромъ. Капитанъ бодръ и расторопенъ. Мутасарифъ тоже не дремлетъ за дѣломъ; но приключилась непріятность: Петро Катырджія убѣжалъ въ кандалахъ изъ тюрьмы. Поиски въ городѣ и въ околицѣ были напрасны -- пропалъ словно въ воду упалъ; но какъ въ Сливнѣ нѣтъ такой рѣки гдѣ человѣкъ могъ бы утонуть, то заключили что Петро, съ отчаянія по женѣ и по казачествѣ, ушелъ къ Тунджѣ и въ ней утопился. Такъ написали въ донесеніи къ вали. Мутасарифъ послалъ однако въ Нейкіой телтыша и поручика со взводомъ казаковъ чтобъ они поразвѣдали не показался ли тамъ Петро Катырджія, или не вернулся ли онъ туда вампиромъ съ того свѣта, а если они найдутъ тамъ жену его Елену, то чтобы взяли ее и привезли, подъ карауломъ, прямо къ нему въ конакъ -- тогда слѣды будутъ въ рукахъ. Отдавая этотъ приказъ поручику, мутасарифъ оглядывался кругомъ, нѣтъ ли кого, и говорилъ такъ тихо чтобы голосъ его не дошелъ до гарема; какъ сострадательный и спокойнаго нрава человѣкъ онъ хотѣлъ избѣжать всякихъ споровъ и разговоровъ о бѣдной покинутой женщинѣ. Когда поручикъ вышелъ, лицо его такъ повеселѣло какъ будто бы его желаніе уже исполнилось. Онъ приказалъ своему первому адъютанту:

-- Если кого приведутъ, особенно женщину, то проводи ее сейчасъ въ мабемъ, и смотри чтобы дожидаясь тамъ она не имѣла никакого сообщенія ни съ гаремомъ, ни съ салемликомъ.

Мабемъ проходная комната для хозяина изъ салемлика въ гаремъ, куда безъ его воли не можетъ вступить ни чья нога. Въ немъ происходятъ его тайныя свиданія, какъ любовныя, такъ и дѣловыя, тамъ осыпаютъ ласками прелести и платятъ серебряными и золотыми деньгами за услуги. Кому скажутъ: паша приказалъ привести тебя въ мабемъ, тому нечего безпокоиться и тревожиться, его просьба будетъ выслушана и исполнена, нужно только знать чѣмъ подарить въ изъявленіе своей признательности.

Старый Стефанъ при старой своей женѣ, но не такой какимъ былъ прежде: онъ сумраченъ и трудно ему угодить. Шесть дней тому назадъ онъ вернулся съ поѣздки или съ охоты, не привезъ съ собой дичи и ничего не говорилъ. Утромъ и вечеромъ онъ на своемъ конѣ выѣзжалъ въ горы и лѣса съ Балканомъ и Дере; вернувшись домой онъ поглаживалъ Дере, совалъ собакѣ подъ носъ лоскуты какого-то платья; собака ихъ обнюхивала, а потомъ онъ ее кормилъ. {Для пріученія киседжійскихъ собакъ пользуются ихъ чутьемъ; этотъ способъ извѣстенъ во всѣхъ Балканахъ и въ Америкѣ.}

-- Чего разъ не сдѣлалъ, бормоталъ Стефанъ про себя,-- то пожалуй сдѣлаетъ въ другой; и сердце и совѣсть въ человѣкѣ глохнутъ: разъ отзовутся, а сто разъ промолчатъ, въ порывѣ бѣшенства, предъ алчностію къ добычѣ, предъ приказаніемъ господина; мнѣ эти дѣла свѣдомы. Знаю я Птичьяго Сына; ни одна женщина которую онъ пересталъ любить и оттолкнулъ отъ себя не осталась жива и не должна жить, потому что ей легко было бы открыть путь къ предательству. Кущу правъ, совершенно правъ. Его звѣрь послушнѣе Балкана и Дере: разъ не исполнилъ приказа, но понадумается и исполнитъ. Я наѣхалъ, помѣшалъ; сказать правду, онъ не защищался и не противился -- сказалъ: возьми, она твоя, да припрячь ее хорошенько; если узнаетъ Кущу, то мнѣ бѣда и ей бѣда; если прикажетъ еще разъ -- а прикажетъ онъ навѣрное -- то не спасутъ ее ни Богъ, ни султанъ. Теперь я не смогъ, не хватило сердца, дрогнула рука, эта послушная дагларбегова рука; если же прикажетъ, то зажмурю глаза и всажу -- въ рукѣ у него былъ обнаженный ятаганъ и сверкала на немъ смерть. Настолько у звѣря достало милосердія. Онъ помогъ мнѣ посадить ее на лошадь, а когда я поѣхалъ, то онъ бросилъ на меня такой взглядъ что даже меня, стараго Стефана, проняла дрожь, а Дере завылъ какъ воютъ собаки предъ чьею-нибудь смертію. Мой долгъ сторожить ее, она моя кровь, мое дитя, и Дере сторожитъ вмѣстѣ со мною. Каждый день я освѣжаю ей чутье обрывкомъ Вейсовой одежды, и поэтому знаю гдѣ онъ прячется и гдѣ бродитъ. Монастырь мѣсто безопасное, тамъ ее искать не станутъ; но Богъ вѣсть! и дьяволъ не спитъ!

Разговаривая такъ мысленно самъ съ собою, старый Стефанъ уснулъ; въ ногахъ его улеглись Балканъ и Дере, чтобы ноги не озябли когда огонь потухнетъ въ каминѣ.