-- Ой не ждетъ! Я знаю что умру гайдукомъ.
-- Коли такъ, то такъ тому и быть, противъ судьбы не пойдешь. Заплачутъ по тебѣ хоромъ молодки и дѣвицы. Въ нашемъ краю о гайдукѣ плачутъ наши женщины, о юнакѣ нашъ народъ, о монахѣ нашъ дьяволъ, либо чужой...
-- А о валіяхъ и мутасарифахъ?
-- Объ нихъ плачутъ каймаканы изъ чубукчіевъ да изъ гайвасовъ, или чамашьгрды да саисы, {Каймакамъ -- намѣстникъ, правитель округа; чубукчи -- слуга подающій трубку; гайвасъ -- поваренокъ; чамашырда -- слуга смотрящій за платьемъ; саисъ -- конюхъ.} которые мѣтятъ въ каймаканы.
-- Правда, воистину такъ! Танзиматъ! А танзиматъ на откупу у Армяшкекъ, Грековъ и Жидовъ.
-- Ничего не подѣлаешь. Останемся при своемъ. И у насъ свои степени: гайдукъ, юнакъ, дервишъ, или монахъ.
Кто-то немного хриплымъ, но еще звонкимъ голосомъ примолвилъ изъ-за утеса:
-- Чорбаджію забыли.
Оба отскочили въ разные стороны, словно обвареные кипяткомъ и ухватились за ружья.
Изъ-за утеса вышелъ старый Стефанъ, а за нимъ выбѣжали гончія собаки, съ взъерошенною на шеѣ шерстью и съ полуоткрытыми ртами.