Третья, Елена, ходила часто въ Сливенъ и видала тамъ драгуновъ и казаковъ. Болгарскіе момаки, въ платьѣ о четырехъ рукавахъ, въ красныхъ шапкахъ, съ блестящими саблями,-- теперь царскіе служивые. Все это бросалось въ глаза дѣвушкѣ; мечтала она и желала казака-юнака.
Всѣ желали, потому что всѣ были дочери Евы, не каменныя и ледяныя дѣвы, а по крови, по сердцу и по желанію болгарскія момицы.
Мы въ Нейкіоѣ въ 1867 году. Ноябрь въ половинѣ. Солнце закатилось въ Сливнѣ и легло спать вмѣстѣ съ жителями; мѣсяцъ еще не показывался изъ-за Вечери; {Вечера -- большая болгарская деревня въ Балканахъ, въ двѣнадцати верстахъ отъ Сливна.} облака гнались за облаками и вершины Балкановъ кутались въ нихъ на ночь. При мусульманскомъ владычествѣ, заходъ солнца оглашается молитвой. Косматый медвѣдь, старый мишка, переступая съ ноги на ногу, чмокая губами, спѣшитъ обдирать чотранскихъ коровъ. Рогатый олень бѣжитъ на кормъ по горамъ и оврагамъ, а за нимъ слѣдомъ летятъ лань и оленята. Царь филинъ гомонитъ на стражѣ у сорока ключей, изъ которыхъ, на разсвѣтѣ, горные жители, птицы и звѣри льютъ воду здравія и долговѣчія: эти дьявольскія слезы, очищенныя Божьею благодатью, прохлаждаютъ и молодятъ все что живетъ и льетъ. {До сихъ поръ живетъ преданіе что всѣ больные звѣри и птицы со всего Балканскаго хребта собираются у утихъ ключей лѣчиться водою. Дѣйствительно въ этой мѣстности встрѣчается много птицъ и дикихъ звѣрей. Туда ходятъ лѣчиться люди и гоняютъ больную скотину и даже домашнюю птицу. Утверждаютъ что черезъ нѣсколько дней всѣ возвращаются здоровые и веселые.} Въ пещерахъ гайдуки, черти и лисицы хозяйничаютъ словно у себя дома. Они тоже отправляются на добычу.
Старый Стефанъ сидитъ на завалинѣ предъ хатой и одинъ наединѣ борется съ своими мыслями; мысли эти старыя, вѣковыя какъ Балканы; однѣ опушены славою, другія плещутся въ крови. Онъ улыбнулся, съежился, душа его радовалась, а сердце снималось. Мысленно онъ разболтался, а языкъ держалъ за зубами и не молвилъ голосомъ. Кругомъ его тишина вдоль и вширь. Онъ такъ и заснулъ бы въ размышленіи еслибы не послышался далекій конскій топотъ.
То не одинъ и не два, а толпа, таборъ; да какъ ровно ступаютъ! Это не гайдукскіе кони, не кираджійскіе и не илтизамджійскіе, {Кираджія -- отдающій въ наемъ лошадей; илтизамджи -- сборщикъ податей для лица взявшаго ихъ на откупъ.} не караванъ какого-нибудь бея. Это вѣрно султанскіе кони, потому что они бойко и живо шагаютъ по султанской землѣ. Вздохнулъ Стефанъ. Житье пожалуй болгарское, да земля не болгарская, не наша, хоть и наша. Старикъ подставилъ ухо и слушалъ. О, это казацкая конница, Болгары-казаки! Знаю я этотъ топотъ: подобный ему раздавался только отъ спагіевъ Аги-паши. {Гусейнъ-Ага-паша, родомъ изъ Бендеръ, ярый гонитель янычаръ; занимая мѣсто главноначальствующаго въ Видинѣ, онъ поддерживалъ хорошія отношенія съ Милошемъ и Сербами, и помогалъ имъ избавиться отъ дагіевъ и спагіевъ, которые по поступкамъ своимъ были тѣ же янычары.} Давнее, а хорошее время! Ага-паша, при истребленіи янычаръ, бунтовщиковъ царскихъ, дѣйствовалъ заодно съ сербскимъ Милошемъ, и слали они султану Махмуду письмо за письмомъ. Что ты началъ въ твоей силѣ, то мы въ послушаніи окончимъ. Я самъ носилъ письма отъ Милоша къ Аги-пашѣ, и всегда угощалъ онъ меня ѣдой и питьемъ, и давалъ бакчишъ. Хорошее время! А теперь казаки, царская болгарская конница, преслѣдуютъ гайдуковъ, людей путныхъ, не царскихъ бунтовщиковъ, юнаковъ, которые съ воли работаютъ на себя и на своихъ, припасаютъ на старость подъ царскою защитой, платятъ верге ушуръ и пашамъ, и беямъ, и меджлисамъ. Хорошіе люди, а на нихъ гоненіе, Богъ вѣсть за что. Охъ времечко!-- Старикъ плюнулъ.-- Тфу, танзиматъ проклятый. Если такъ пойдетъ, то ужь лучше было при янычарахъ.
Топотъ приближался. Старикъ всталъ и застучалъ въ окно.
-- Поднимайся, старая Майко, поднимайтесь молодки и дѣвицы! Курочекъ на сковороду, банницу {Банница, бунница -- родъ лепешки съ сыромъ или съ зеленью, народное болгарское кушанье.} въ печь, да винца, винца. идутъ казака, наши славянскіе солдаты, хоть и султанскіе; ѣдутъ изъ Толилова. {Толиловъ -- деревня въ Балканахъ, на дорогѣ изъ Сливна въ Тырковъ.} Три пригорка да два яра, и будутъ здѣсь, успѣете!
Въ хатѣ засуетились живо, проворно и въ порядкѣ, каждая женщина за своею работою. Банница съ творогомъ и каймакомъ шипитъ на вольномъ огнѣ, курицы жарятся съ краснымъ перцемъ, наливаютъ въ жбаны вино бѣлое какъ янтарь та красное какъ рубинъ, кому какого захочется. Поставлены миски, особыя для офицеровъ и особыя для солдатъ; въ нихъ чеснокъ, рѣпчатый лукъ, сыръ, кислая капуста съ солеными рыбками, перецъ красный и черный, соль, поджареные сухари, всего вдоволь, все готово, потому что солдатъ не любитъ ждать, голодный онъ золъ, а какъ поѣстъ да выльетъ, то становится такой добродушный что хоть къ сердцу его прижимай.
Старый Стефанъ приговаривалъ:-- Ничего не жалѣть; Богъ далъ, такъ пусть же идетъ добрымъ людямъ. Я не изъ долины Болгаринъ, у котораго первый привѣтъ гостю -- нѣтъ ничего. А потомъ изъ этого нѣтъ, приходится часто добывать все нужное палкою или ятаганомъ. Я балканскій Болгаринъ, старый гуляка: что въ дому, то для гостей, а не будетъ ничего, такъ Богъ дастъ. Постоимъ за себя. Я не торговецъ, не корчмарь; я чорбаджія, дагларбегъ. Еще не въѣхали въ ворота, а старикъ уже кричалъ по-турецки:
-- Добро пожаловать, желаемъ благополучія!