Внуки и правнуки отворяли двери.
Пришла сотня казаковъ на сѣрыхъ коняхъ, молодецъ въ молодца, конь въ коня, мило посмотрѣть. Юнацкое сердце стараго Стефана запрыгало отъ радости, какъ въ молодости. Мѣсяцъ, любуясь сотней, повисъ надъ нею, и не хотѣлъ подниматься выше надъ Балканами. Когда сотникъ, командуя по-славянски, приказалъ равняться и слѣзать съ коней, старый дагларбегъ заплакалъ сладкими слезами. Онъ подхватилъ подъ устцы Сотникову лошадь, и все твердилъ:
-- Добро пожаловать, желаемъ благополучія.
Сотникъ -- казакъ по роду и по виду, кровь отъ крови и кость отъ кости казацкой. Родъ его изъ Украйны, съ синяго Днѣпра, изъ святыхъ степей Божьихъ. Въ Туречинѣ онъ сталъ казакомъ, и казачило тутъ казацкое дѣтище. Сухопарый, упругій какъ сталъ, по силѣ и водѣ онъ былъ такихъ сотникомъ какого не устыдились бы ни Петръ Конасевичъ Сагайдачный, ни Иванъ Брюховецкій, еслибъ Украйна разыгралась по-своему и удальцы по-своему пустились въ голубца, въ Присядку или въ боевой плясъ на Нѣмца нечестиваго. Такъ бы тому быть надлежало, да на бѣду не такъ на дѣдѣ. Но придетъ еще время, Богъ великъ!
Что за сбродъ въ этой сотнѣ! Казаки съ Днѣпра, съ Днѣстра, съ Дону, удальцы изъ Добруджа, съ сѣверныхъ земель бѣлаго Царя, Болгары изо всей Болгаріи, черные Босняки тутъ и Помакъ, {Помаки -- потомки тѣхъ 40.000 Подолянъ которыхъ при султанѣ Османѣ пригнали въ Филиппололь для воздѣлки риса. Они пришли съ князьями: Павломъ и Иваномъ. Тѣ которые остались католиками называются Павликанами, а тѣ которые приняли мусульманство -- Помаками. Въ ихъ славянскомъ нарѣчіи сохранилось много польскихъ словъ. Помаки лучшіе всадники и юнаки Болгаріи, а Павликане даютъ лучшихъ кавалеристовъ для полковъ казацкаго и драгунскаго, набранныхъ изъ всякихъ народностей, почему Турки зовутъ ихъ отузбиръ -- тридцать одинъ.} и отуреченный Полякъ, и самолюбивый Сербъ, и Кроатъ, и Далматинецъ, и Черногорецъ, и Татаринъ, и Курдъ, и Арабъ, и Абиссинецъ, и бердичевскій жидъ, и Французъ-Паршканинъ, и Грекъ, и Англичанинъ, и Италіднецъ -- словомъ, тридцать одна народность; есть даже Цыганъ трубачъ, нѣтъ только ни одного Армянина. Всѣ они любятъ другъ друга какъ братья; мусульмане, христіане, раскольники и Евреи -- всѣ хвалятъ единаго Бога на языкѣ славянскомъ. Воля сотника -- воля всѣхъ; по его приказу всѣ готовы ринуться и въ небо и въ адъ; а по землѣ -- валяй впередъ, ура!
Казаки, поджавъ подъ себя по-турецки ноги, усѣлись на шерстяныхъ коврахъ вокругъ мисокъ. Они ѣли и поди проворно и охотно, потомъ заболтали о томъ, о другомъ, а подъ конецъ запѣли казацкія пѣсни. Все обошлось тихо и пристойно, прилично предъ людьми и почтительно предъ Богомъ.
При лошадяхъ и при восьмнадцати гайдукахъ, привязанныхъ одинъ къ другому, оставили караулъ. Сотня возвращалась изъ экспедиціи въ Чамъ-Дере, {Чамъ-Дере -- мѣстность поросшая сосновыми лѣсами и населенная мусульманскими деревнями.} гдѣ скрывался знаменитый разбойникъ Кущу-Оглу {Кущу-Оглу -- птичій сынъ. Вся повѣсть объ этомъ разбойникѣ чистая правда.} со своею шайкой.
Десять лѣтъ тому назадъ Кущу-Оглу былъ сокольничимъ у одного изъ Гиреевъ, потомка крымскихъ татарскихъ хановъ. Этихъ Гиреевъ въ восточной Болгаріи очень много, особенно же въ окрестностяхъ Сливна. Есть и такіе бѣдные Гиреи, которыхъ Болгары залучаютъ въ свои деревни, строють имъ дома, воздѣлываютъ ихъ поля, доставляютъ имъ припасы и все нужное для жизни, даже даютъ имъ деньги, лишь бы они оставались на мѣстѣ, въ родѣ гарнизона, и своимъ присутствіемъ предохраняли Болгаръ отъ нападеній беевъ, заптіевъ, военныхъ разнокалиберныхъ чиновниковъ, даже Армянъ и Грековъ, которые бросаются на бѣдныхъ Болгаръ какъ воронье на падаль. Гиреи своимъ султанскимъ титуломъ болѣе или менѣе распугиваютъ этихъ притѣснителей. Возвращаемся къ Кущу-Оглу. Господинъ женилъ его на одной изъ самыхъ красивыхъ дѣвицъ сливенскаго ислама, но тотчасъ за свадьбой послѣдовалъ разводъ. Съ отчаянія или по призванію, Кущу-Оглу пошелъ въ- гайдуки и прославился въ этомъ новомъ своемъ ремеслѣ. Онъ остался въ наилучшихъ отношеніяхъ съ беями, съ заптіями, съ духовенствомъ, даже съ администраціей, привязалъ къ себѣ услугами и угрозами всѣхъ окрестныхъ христіанъ, и сводилъ съ ума женщинъ своею ловкостію и своимъ молодечествомъ. Онъ былъ Ринальдини и Донъ-Жуанъ Сливенскаго санджака и Балканъ. Съ этимъ-то удалымъ разбойникомъ, мѣстное начальство, по настоянію главной стамбульской власти, принуждено было управиться, и для этого оно должно было обратиться къ помощи оттоманскихъ казаковъ.
Расторопные лихіе казаки, впрямь отчаянныя головы, мастерски исполнили свое дѣло, перехватали всю шайку, но не застали въ Чамъ-Дере атамана. Тотчасъ послѣ совѣта, такъ-называемаго меджлиса, на которомъ было рѣшено потребовать содѣйствія казаковъ, прежде чѣмъ они выступили изъ Сливна, Кущу-Оглу получилъ извѣщеніе отъ муфтія, одного изъ членовъ совѣта, что казаки идутъ его ловить. Онъ скрылся за часъ до прихода сотни, которую ждали только на слѣдующее утро. Болѣе сорока заптіевъ уже нѣсколько дней пришли на мѣсто; они сидѣли словно за баррикадами, не смѣя взглянуть на разбойниковъ; можетъ-быть они и стакнулись съ ними, предоставили имъ на свободѣ продолжать свое ремесло, а сами ѣли, пили и курили трубки, а по вечерамъ кутили и своевольничали. Такою-то жандармеріей охраняются въ Балканахъ имущество и жизнь. Казаки не ожидали отъ нихъ помощи, но не хотѣли чтобъ они имъ мѣшали. Вступивъ въ деревню, сотникъ поставилъ при жандармахъ караулъ и приказалъ чтобы ни одинъ заптія не показывался на улицу, имъ велѣно сидѣть дома, пока ихъ не потребуютъ какъ резервъ. Между разбойниками былъ Карабела, племянникъ Кущу-Оглу, прозванный его разумомъ, смуглый и юркій; въ глазахъ его свѣтили хитрость, лисицы и коварство кошки; черты лица у него были выразительныя, и всѣ внѣшнія примѣты означали кровь благородной породы. Его схватили въ каминѣ куда запрятала его одна изъ любовницъ Кущу-0глу, у которой этотъ разбойникъ, по ея просьбѣ, убилъ мужа. Она осталась вдовой; всѣ знали что она подговорила убить мужа, но ее оставили на свободѣ, не начинали слѣдствія, и только говорили: такая ужь знать судьба!
Другой разбойникъ Вейсъ, плечо Аги, мечъ Кущу-Оглу, какъ выражались Турки, широкоплечій парень двадцати съ небольшимъ лѣтъ, ростомъ великанъ; шея у него какъ у быка, глаза какъ у вола; на его ладони могла бы танцовать и кр у житься маленькая гурія; ноги у него такія что еслибъ онъ насылалъ свой сапогъ землею и снова ее высыпалъ, то вышелъ бы ворохъ съ могилу, какъ разказываютъ о сказочномъ богатырѣ. Его схватили какъ нѣкогда Лиллипуты связали Гуливера. Онъ стоналъ, ворчалъ и шелъ.