Остальные были обыкновенные разбойники, пристанодержатели разбойниковъ, ихъ шпіоны и укрыватели краденыхъ вещей; по-турецки ихъ зовутъ ятакчами, потому что они даютъ разбойникамъ ночлегъ и убѣжище.
Старика Стефана одолѣвало любопытство; у него чесался языкъ и подергивались глаза, но по болгарскому обычаю онъ не взглянулъ въ ту сторону гдѣ стояли подъ карауломъ гайдуки; не намекнулъ на нихъ ни однимъ словомъ, и даже боялся о нихъ подумать. Бѣдные люди! За что ихъ ловятъ! За то что смѣли на свободѣ потѣшаться любимымъ дѣломъ. О проклятый танзиматъ! Старикъ опустилъ глаза внизъ, сложилъ на груди руки, и только взглядомъ приказывалъ своимъ домашнимъ чтобъ они подливали вина казакамъ.
Потомъ онъ разказалъ сотнику, давнишнему знакомому по охотѣ, какъ нѣсколько дней тому назадъ, огромный медвѣдь задралъ трехъ коровъ на горѣ подъ Чотрой; жители пошли за нимъ въ погонь, на облаву, цѣлою деревней, а ему дали знать. Онъ вскочилъ на своего Сѣрку, взялъ янчарку, подаренную Ага-нашей, да кинжалъ, данный ему Милошемъ Обреновичемъ, и погналъ черезъ горы и овраги, а вѣтеръ насвистывалъ ему въ уши: не дети, меня не обгонишь! Услыхавъ пальбу въ сторонѣ Чотры, онъ, чтобы не опоздать, покрутилъ за ухо Сѣрку. Конь рванулся и обогналъ вѣтеръ. Старикъ доскакалъ до адской долины, гдѣ гора съ горой почти сходятся, а поцѣловаться не могутъ. Здѣсь медвѣдь, вставъ на дыбы, слі шилъ до берлоги. Стефанъ прицѣлился, спустилъ курокъ, порохъ вспыхнулъ и пуля угодила Мишкѣ подъ сердце, но сердца не пробила. Медвѣдь заревѣлъ; Стефанъ съ коня и такъ ловко ткнулъ Милошовскимъ кинжаломъ что прокололъ сердце насквозь. Медвѣдь повалился; онъ снялъ шкуру, спихнулъ тушу въ пропасть, вскочилъ со шкурою на Сѣрку и помчалъ впереди вѣтра, да такъ до вѣтра и прискакалъ домой. Чотровскій народъ потерялъ слѣды и ничего не нашелъ. Пошли у него промежь себя толки что то былъ не Мишка отъ ключа, а Мишка бѣсъ изъ пещеры; старикъ же посмѣивался.
-- Вотъ пентюхи-то, ни одному изъ нихъ нельзя и подумать быть гайдукомъ, развѣ противъ такихъ какъ они сами. Еслибы не мои сто одиннадцать лѣтъ -- а то глазъ у меня еще зоркій и рука вѣрная, и Сѣрка лихой -- при нуждѣ былъ бы и гайдукомъ, и юнакомъ.
Стефанъ приказалъ принести медвѣжью шкуру и бросилъ ее въ даръ къ ногамъ сотника.
Всѣ мущины прислуживали казакамъ и ни одинъ изъ нихъ не вышелъ къ разбойникамъ подъ карауломъ; они ходили опустивъ глаза внизъ и скрестивъ руки на груди. Но женщины выбѣжали изъ хаты; нагибаясь и прячась за плетнями и изгородями, онѣ пробрались подслушать разговоры гайдуковъ съ казаками, на случай еслибы между ними завязалась бесѣда.
Большой костеръ горѣлъ яркимъ пламенемъ, какъ бы поддразнивая мѣсяцъ; его свѣтъ былъ блѣдный и холодный, а костеръ пылалъ ярко и жарко. Дымъ поднимался высоко надъ искрами и пламенемъ, и летѣлъ къ мѣсяцу чтобы погрѣть его. Вокругъ костра, полусидя, полулегка, расположились связанные гайдуки, а за ними какъ тѣни стояли казаки съ голыми саблями. У гайдуковъ лица свирѣпыя и печальныя; дышутъ они чистымъ воздухомъ, нѣтъ надъ ними другаго крова кромѣ неба, видятъ лѣса и горы, да волюшки нѣтъ; томятся они словно въ дурномъ снѣ, втягиваютъ и выдыхаютъ они воздухъ вмѣсто табачнаго дыма, потому что и курить имъ не позволено. Казаки веселы, курятъ сигары и не клонитъ ихъ ко сну. Во имя царское сколько тутъ взято плѣнныхъ, и все это казачья работа. Въ Стамбулѣ заговорятъ: рай Болгары, теперь царская конница, забрали и караулятъ связанныхъ дѣтей спагіевъ и османовъ. А все по милости царскаго танзимата. Да здравствуетъ нашъ царь! Намъ слава и честь, а беямъ печаль и досада! Теперь мы царская кавалерія, приближается нашъ часъ и скоро настанетъ. Да здравствуетъ нашъ царь на многія лѣта! Такія мысли радуютъ вооруженныхъ и принаряженныхъ Болгаръ. И не удивительно что они какъ дѣти одѣтыя впервые какъ взрослые, расположены хвалиться и чваниться хоть предъ самими собою.
Пришелъ онбаши {Онбаши -- унтеръ-офицеръ. Въ турецкомъ войскѣ четыре унтеръ-офицерскія степени: векиль-онбаши -- помощникъ унтеръ-офицера, онбаши -- унтеръ-офицеръ, векиль-чаушъ -- помощникъ вахмистра, чаушъ -- вахмистръ.} караула, и роздалъ гайдукамъ хлѣбъ, сыръ, чеснокъ и лукъ.
-- Ѣшьте даръ Божій и утѣшайтесь; чему быть, тому не миновать. Всему виною судьба.
Онбаши человѣкъ уже не молодой, съ Сербской границы, бывалый, ѣдалъ хлѣбъ не изъ одной печи и можетъ-быть не одной душѣ помогъ добраться скорѣе до неба или до ада, чтобы предстать предъ Господа Бога или предъ сатану. Онъ вѣрилъ въ предопредѣленіе, былъ сострадателенъ и обходителенъ. Роздавъ пищу, онъ усѣлся при кострѣ между гайдуками. Когда они наѣлись, онъ далъ имъ сигаръ.