Когда онъ договаривалъ эти слова, къ нимъ прогуливаясь подошли полковыя дамы. Чаушъ, увидавъ ихъ, плюнулъ.
-- Тфу! рѣчь о волкѣ, а волкъ тутъ, колдуньи поганыя! сказалъ и скрылся въ народной толпѣ.
Векиль-онбаши высматривалъ между ними свою волшебницу и скоро отыскалъ ее, потому что она красовалась между ними какъ роза въ кустѣ лопуха. Она уже была наряжена въ фустанъ франкскаго покроя, съ оборками, въ тальму съ косынкой и въ шляпку съ бѣлымъ перомъ. Дѣвушка никогда не носила такого наряда, но онъ шелъ къ ней, потому что хорошенькой все къ лицу. Векиль-онбаши любуется Еленушкой, по его мнѣнію ополяченною, и не жалѣетъ золотыхъ которые далъ напросившейся въ мамаши опекуншѣ на покупку нарядовъ. Мамаша при этомъ сумѣла наблюсти въ расходахъ такую экономію что справила славную вечеринку; угощала индѣйками, бараниной, сахарнымъ тортомъ, ракіей, виномъ и аладьями съ гоголь-могелемъ, чтобъ осиплый муженекъ могъ командовать въ Балканахъ такъ же громко какъ и при подошвѣ Атласа. Всякіе офицеры и не офицеры, и Болгары и Татары, пришли въ гости и пили, и Векиль-онбаши, за свои червонцы, смотрѣлъ чрезъ окошко; и было то ему не по вкусу, потому что по усамъ текло, а въ ротъ не лопало. Впрочемъ онъ этимъ не смутился; онъ забылъ весь разговоръ со старымъ чаушомъ и смотрѣлъ на Еленушку.
Дамы усѣлись за столиками предъ кофейной, а молодежь съ ними забавлялась. Имъ подали графинчики съ вермутомъ и абсентомъ, а въ запасъ онѣ приберегли ракію и мастику. Пьютъ онѣ не то чтобы губами, а пощелкиваютъ языкомъ да присмакиваютъ. Капитанши и майорши разгулялись и уговариваютъ Елену: "пейте, не стыдитесь, это вкусно". Она подноситъ къ устамъ, но не льетъ, не принимаетъ душа; за то она пострѣливаетъ глазками на молодыхъ людей и на усатыхъ казаковъ, офицеры ей нравятся; они такіе молодые, красивые, статные; пріятно посмотрѣть на ихъ мундиры, шпоры и сабли. И стамбульскіе эффендіи ничего -- они покуриваютъ себѣ трубки и сигары, да прислуживаютъ ей. Всѣ любуются на бѣдную дѣвушку изъ Нейкіоя и вѣжливо ей кланяются. Прельстилась она, и сама не понимаетъ что съ нею дѣлается; сердце забилось живѣе, его тѣшитъ какая-то радость, какое-то невѣдомое счастіе. Изъ благодарности она всѣмъ улыбается. Въ это время прошелъ мимо мутасарифъ-паша, за нимъ слѣдовала большая свита нарядныхъ слугъ и. оборванныхъ кавасовъ и заптіевъ, кругомъ вертѣлись полицейскіе офицеры, эфендіи. Беи, заискивая милости полюбопытствовали узнать куда онъ изволитъ идти и на какое дѣло. Мутасарифъ подвигался медленно, важно переваливаясь съ ноги на ногу, тою тяжелою степенною поступью какою обыкновенно ходятъ великіе эффендіи. Эту поступь можно бы ввести въ хореграфію и присоединить къ тѣмъ многимъ шажкамъ и прыжкамъ которые человѣкъ перенялъ у животныхъ и включилъ въ танцы.
Когда проходилъ мимо мутасарифъ, всѣ дамы встали, а мамаша прижала къ себѣ какъ бы преднамѣренно залученную Елену и выставила ее впередъ. Мутасарифъ, человѣкъ вѣжливый, по-франкски приложилъ два пальца къ губамъ, и ласково, какъ бы кланяясь, посылалъ ими поцѣлуи дамамъ; онъ цѣловалъ свои пальцы и отрясалъ въ воздухъ поцѣлуи. Онъ дѣлалъ это очень ловко, и дамы такъ были довольны что когда усѣлись снова за столики, то не захотѣли ракіи, а принялись снова за вермутъ и абсентъ.
Векиль-онбаши все замѣтилъ и сталъ не свой. Въ ушахъ у него раздались слова стараго чауша. Онъ хотѣлъ схватить дѣвушку за руку и увести ее, но побоялся, потому что тамъ была капитанша, которая подгулявши колотила метлой и кулакомъ несчастныхъ казаковъ, чаушей и онбашей, а векилей и подавно.
Въ тотъ же день черный служитель принесъ мамашѣ опекуншѣ изъ гарема мутасарифа высокопарно выраженное приглашеніе на зяфетъ. Такъ называется продолжительная бесѣда, во время которой кушаютъ, пьютъ шербетъ, танцуютъ и даже почиваютъ; кофе и сигары въ избыткѣ; при этомъ играютъ на шездарахъ, а гдѣ введены франкскіе обычаи, такъ бренчатъ на фортепьянахъ. Такъ веселятся бѣдныя гаремныя затворницы, или потѣшаютъ своего господина. Если онъ соизволитъ войти въ гаремъ, то убирается въ шубу или антарію, { Антарія -- длинная изъ бумажной или другой ткани одежда, которая надѣвается подъ шубу. Антарія бываютъ денныя и ночныя, потому что Турокъ ложится спать тепло одѣтый, и это ему здорово.} садится на мягкій диванъ, попиваетъ кофе и шербеты, или хіосскую мастику, развлекается дымомъ трубки и посматриваетъ на забавы.
Для каждаго правовѣрнаго мусульманина, это время сладкаго отдыха, райскаго наслажденія. Цѣлый день онъ или на службѣ или занятъ какимъ-нибудь дѣломъ; если же онъ не служитъ и нѣтъ у него работы, то онъ обязанъ сидѣть въ салемликѣ {Салемликъ -- покой для пріема гостей и гдѣ живутъ мущины, какъ въ гаремѣ женщины.}, на половинѣ мущинъ, и ждать пока сжалятся надъ нимъ гости и избавятъ его отъ скуки и одиночества. Здѣсь онъ долженъ вкушать утреннюю и вечернюю трапезу, потому что можетъ придти гость, а Исламъ предписываетъ накормить, напоить и радушно принять гостя: это религіозная обязанность. Исполнивъ свой долгъ въ салемликѣ, онъ можетъ удалиться на отдыхъ въ гаремъ. У правовѣрныхъ салемлики всегда бѣдны, хоть и опрятны; было бы на что присѣсть и окно чтобы выглянуть на свѣтъ, по обычаю людей военныхъ, кочевыхъ. Но у самаго бѣднаго человѣка въ гаремѣ волна нѣкоторая роскошь: мягкія софы, яркоцвѣтные ковры, подсвѣчники съ горящими свѣчами, серебряные кубки, часы съ музыкой, и разныя блестящія игрушки -- это трудомъ пріобрѣтенный уголокъ для отдохновенія.
Что за прелести въ гаремѣ мутасарифъ-паши. На полу смирнскіе ковры, съ разноцвѣтными арабесками по зеленому полю, съ длинною шерстью, такою мягкою подъ ногою какъ вѣшняя мурава; на стѣнахъ двѣнадцать серебряныхъ жирандолей, въ каждомъ горятъ три свѣчи, а надъ свѣчами хрустальныя гирлянды которыя преломляютъ и отражаютъ свѣтъ семью цвѣтами радуги; вокругъ стѣнъ софы крытыя алымъ атласомъ съ серебряными и золотыми цвѣтами; два большія зеркала, одно противъ другаго, отъ софы до потолка; потолокъ въ золотыхъ цвѣтахъ по бѣлому полю, а на срединѣ его виситъ люстра съ двадцатью четырьмя пылающими свѣчами, надъ которыми разстилается, въ видѣ зонтика, сѣтка изъ разноцвѣтныхъ хрусталей; на столѣ изъ краснаго дерева, покрытаго доскою изъ зеленоватаго мрамора, стоятъ двое, въ видѣ башенъ, часовъ съ музыкою, лежатъ альбомы съ фотографіями и разныя бездѣлушки, одна другой красивѣе. Въ двухъ золоченыхъ мангалахъ рдѣетъ уголь; надъ окнами висятъ алыя штофныя гардины, подхваченныя золотыми шнурами, а двери закрыты занавѣсью, тоже алою и вышитою золотомъ.
Въ углу софы, поджавъ подъ себя, по-турецки, ноги, сидѣлъ мутасарифъ-паша, въ собольей шубѣ, крытой свѣтлозеленою шелковою матеріей, и курилъ табакъ изъ длиннаго ясминоваго чубука, съ янтаремъ цвѣта капусты, оправленнымъ въ брилліантовый обручикъ.