За ними, на полчаса назади, ѣхалъ въ фаэтонѣ самъ Алишъ-бей. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ дервишъ. Оба держали въ рукахъ четки и нанизывали молитвы одну за другою; за тридцатью тремя субгане Аллахъ! слѣдовали тридцать три элгамъ дуллилахи! и заключались тридцатью тремя Аллахъ экберъ! {Субгане Аллахъ -- подъ твоею защитой, Боже; элгамъ дулиллахи -- слава тебѣ, Боже; Аллахъ экберъ -- Боже всемогущій. Каждая молитва повторяется тридцать три раза, почему и четки дѣлаются о тридцати трехъ зерняхъ.} Они люди набожные, но не дай Богъ встрѣтиться съ ними иновѣрному торговцу; они побили бы его молитвами какъ каменьями и отправили бы его въ рай воспѣвать хваленія Господу Богу, вмѣсто ада, куда онъ желалъ бы пойти къ чорту за деньгами и надуть дьявола, какъ Кара-Дмитрій, чорбаджій оливенскій. Разказываютъ что онъ за большія деньги продалъ себя чорту, подъ условіемъ отдать ему душу когда листья спадутъ съ деревьевъ. За эти деньги онъ купилъ себѣ чифликъ засаженный соснами, а когда чортъ приходилъ за нимъ сперва осенью, а потомъ зимою, онъ показывалъ ему на сосны, и чортъ удиралъ во овояси. Чортъ должно-быть не учился у Линнея, если не возражалъ что хвоя не листъ. Онъ совсѣмъ растерялся и болѣе не показывался, а Кара-Дмитрій остался на дачѣ и хозяйничалъ попрежнему. Алишъ-бей, правовѣрный поклонникъ Ислама, боится дервиша какъ чорта; славная они парочка, и еслибы припречь къ нимъ сатану, то вышла бы чудная тройка.
Два дня спустя, приближался пѣшкомъ къ Ени-Заарской Банѣ дервишъ, а за нимъ, на ослѣ навьюченномъ кошмами, ѣхала его ханума, окутанная яшмакомъ и одѣтая въ шубу и фереджь. Сухой снѣгъ порошилъ въ воздухѣ и легкій какъ высыпанныя съ неба перья не падалъ на землю. Вдали бѣлѣлъ на горизонтѣ Балканъ-Шибка. Бодрый дервишъ встрепенулся и разомъ согрѣлся. Обращаясь къ своему гарему, онъ сказалъ:
-- Дылберь ханума, моя золотая рыбка, не озябла ли ты? Укутывая ее еще плотнѣе, онъ приговаривалъ:-- Звѣздочка ты моя, свѣти мнѣ въ моей судьбѣ.
Она ему улыбнулась.
-- Эфенди, мой господинъ, мнѣ не холодно; твои глаза меня грѣютъ какъ солнце. Куда же мы идемъ?
-- Мы скоро остановимся, окончивъ сегодняшній путь; только пожалуста никого не узнавай, даже изъ давнишнихъ знакомыхъ, потому что теперь, сказываютъ, въ Балканахъ народу гибель, и для васъ всего хуже лопасть на глаза знакомымъ. Можетъ-быть мы встрѣтимъ момаковъ изъ Нейкіоя и изъ Вечери, и, что всего хуже, казаковъ. По порошѣ всѣ трогаются. Мы идемъ своею дорогой, ни на кого не смотримъ, мы богомольцы, рабы Божіи.
Показались куполъ Бани и окружающіе ее строенія. это время къ путникамъ подскакалъ всадникъ на запыхавшемся конѣ. Это былъ заптій вооруженный съ головы до ногъ.
-- Эй ты, птицеловъ, убирайся скорѣе, идутъ ловцы. Насилу обогналъ ихъ на полчаса.
Дервишъ узналъ Омеръ-агу, приближеннаго каваса муфтія-эффендія.
Онъ ускорилъ шагъ; пришли къ строеніямъ Бани и укрылись въ маленькой хатѣ, изъ трубы которой шелъ дымъ. Это было жилище сторожа и его семейства, состоявшаго изъ старой жены и трехъ другихъ женщинъ: жены сына, дочери и внуки. Изъ мущинъ, кромѣ стараго сторожа, никого не было дома. Омеръ-ага занялся сторожемъ! Наѣздница и даже оселъ вошли въ хату; у дверей осталась только лошадь Омера-аги; она, какъ лошадь киседжи, привыкшая обходиться безъ конюха, гуляла на волѣ и отдыхала послѣ бѣга.