Игуменья задрожала, поблѣднѣла и три раза перекрестилась:
-- Нечего о ней говорить; она уже не изъ нашихъ, для васъ она пропала.
-- А Еленушка?
-- Стала большою барыней, убираете" въ атласъ, да въ фустаны, и якшается все съ ханумами да съ офицершами.
-- А Петро Катырджія?
-- Вчера былъ здѣсь съ казаками; они стоятъ недалеко въ Бани-Эскизарѣ. Онъ сказывалъ что съ позволенія мутасарифа оставитъ военную службу, хоть ему и жаль ее, а потомъ тотчасъ женится на Еленушкѣ и поселится въ Дуканѣ -- объ этомъ онъ не тужитъ. Славный момакъ, вашъ Петро Катырджія!
Добра гимка разказала все чего игуменья еще не знала и подъ конецъ спросила ее:
-- Что же вы матушка и сестры для насъ сдѣлаете? Вѣдь вы тоже Болгарки?
-- Болгарки, моя Марьюшка! Мы сдѣлаемъ все что можемъ и чего вы у васъ просите. Все что у насъ здѣсь есть, все ваше -- берите. Мы станемъ о васъ молиться и дадимъ вамъ убѣжище, хоть бы насъ за то мечомъ посѣкли, да огнемъ спалили. Сказки что намъ дѣлать? Сердцемъ я взываю къ тебѣ: Марьюшка моя, останься съ нами, но душа говорить: иди, или куда зоветъ тебя долгъ! Иди и возьми съ собою этихъ четырехъ монахинь; онѣ останутся при васъ, будутъ ходить за ранеными и станутъ прислуживать живымъ, тѣмъ что сражаются: это наше дѣло. Я сама бы пошла если бы долгъ, болѣзнь и старость не удерживали меня здѣсь. Что наше, то ваше. Да поможетъ вамъ Богъ! Идите во имя Гоолодне!
Онѣ вышли изъ монастыря впятеромъ, съ обильнымъ запасомъ бѣлья, лѣкарственныхъ зелій и разныхъ сластей.