-- Но, воевода, насъ горсть, а ихъ полчище!
-- Нѣтъ, Кьючукъ Стефанъ, насъ полчище, а ихъ горсть; но горсть ихъ одушевлена мусульманскимъ духомъ, а мы подавлены мыслію о мученичествѣ и смерти христіанской.
Коседжія не отвѣчалъ, потому что ничего не понялъ. О мученикахъ Господнихъ и христіанской смерти онъ зналъ столько сколько удержалъ въ памяти еще ребенкомъ, изъ церковныхъ пѣснопѣній. Онъ искалъ въ головѣ какою бы киседжійскою продѣлкой вывернуться изъ бѣды и спасти горсть удальцовъ, во ничего не придумалъ. Еслибъ у всѣхъ были киседжійскіе кони, то пожалуй выбрались бы. Помолчавъ немного, онъ спросилъ:
-- Какъ же намъ быть, воевода?
-- Станемъ биться и погибнемъ. Ты уходи.
-- Я хотѣлъ бы уйти, такъ не пріѣхалъ бы. Васъ выслѣдилъ мой Вороной, и вотъ я съ вами; сумѣю биться и сгинуть, не мудрое то дѣло. Если нельзя для Болгаріи жить, такъ нужно за нее умереть.
Оба замолчали и ждали.
Настало затишье, какъ всегда бываетъ предъ разсвѣтомъ. Все живое, все что спало и не спало, перестало на короткое время думать и шевелиться. Маленькая чечотка, которую зовутъ въ Болгаріи пташкой ранней зари, пиликнула первая; за нею залаяла старая лисица на лисицъ пробиравшихся въ норы, а потомъ громко запѣли птицы во славу Божію. Кто стоитъ на вершинѣ Шибки Балканской, тому уже блеснуло, какъ слабый огонекъ, сіяніе зари на облакѣ опирающемся на долину; кто въ чащѣ или въ яру, тому еще темно.
Со всѣхъ сторонъ заголосили большія гончія собаки; онѣ напираютъ прямо на монастырскій яръ, на привалъ. Не сговорились ли балканскіе звѣри провѣдать тѣхъ кого не пришли провѣдать Болгары? Киседжія смекнулъ.
-- Вотъ они уже на нашемъ слѣду: вѣтромъ почуяли и по вѣтру гонятъ.