-- По приказанію сотника, мы провожаемъ ихъ до монастыря, изъ дары, чрезъ которую мы проѣзжали. Намъ сказано что за каждый волосъ съ ихъ головы мы отвѣтимъ своими головами.
Каймакаау хотѣлось посмотрѣть на монаховъ, но взглянувъ на Англичанина онъ проговорилъ: "поѣзжайте съ Богомъ!" и далъ имъ для конвоя еще двухъ заптіевъ, чтобы никто не посмѣлъ къ нимъ привязаться. Казакамъ онъ запретилъ входить въ монастырь, потому что танзиматъ и кавуны предписываютъ уважать вѣру и обычаи народовъ подвластныхъ Высокой Портѣ. Онъ возгордился тѣмъ что успѣлъ перевоспитать себя до такой степени, а Англичанинъ наградилъ его за то улыбкою и наклоненіемъ головы.
Такъ кончилось болгарское возстаніе. Кромѣ воеводы Филиппа, который вернулся за Дунай въ Валахію, и двухъ другихъ воеводъ, которые не переправились черезъ Дунай, всѣ остальные повстанцы или болтались на висѣлицахъ, или погибли въ бою отъ пули и сабли. Въ распоряженіи комитета и незримаго правительства остались только три воеводы.
Побратимка дѣвица Марья поселилась въ монастырѣ съ монахинями. Она не стонетъ и не плачетъ; она собираетъ кости убитыхъ, сожигаетъ ихъ, идетъ на горы и распутія, и разсѣваеть пепелъ на всѣ стороны по Болгарской землѣ, чтобы разнесъ его вѣтеръ, чтобы вдохнулъ его съ балканскимъ вѣтромъ болгарскій ребенокъ и выросъ бы истымъ болгарскимъ юнакомъ. Объ этомъ она молится и проситъ Бога, а вѣтеръ, попрежнему, бушуетъ въ борахъ балканской Шибки, и воронъ, славянская птица, попрежнему паритъ и каркаетъ надъ Шибкой. Все пошло давнишнимъ чередомъ.
Болгарское дѣло.
Гроза сильная, а дождь малый. Тучи комитетовъ и громы незримаго правительства разразились дождемъ въ Шистонѣ, доѣдемъ въ балканской Шибкѣ и рѣдкими каплями, которыми повсемѣстно окропили Болгарскую землю висѣлицы.
Болгары молятся, отдаютъ Господу свой духовный долгъ и исполняютъ свои обязанности предъ своимъ земнымъ владыкой, своимъ царемъ, султаномъ -- платятъ подати, вносятъ десятину и несутъ вѣрноподданническую службу. Такъ повелѣлъ Господь Іисусъ Христосъ. Незримое правительство -- то былъ самъ сатана -- хотѣло искусить всю Болгарію. Оно искушало, но безъ успѣха, и убралось за Дунай работать сызнова, устраивать комитеты и навлекать на народъ новыя бѣдствія. Незримый этотъ сатана упрямъ съ той поры какъ Богъ низвергъ его съ неба и изгналъ изъ рая. Онъ не преклонилъ своего чела, хоть его и учили что смиреніемъ можно пробить стѣну; пораженный и подавленный онъ снова встаетъ ежомъ и устремляется на новыя битвы, приговаривая по-латыни: usque ad finem, а по-славянски: воевать такъ воевать, пока не добьешься своего. Но удастся ли ему это? Упрямый, предусмотрительный, неутомимый, онъ вступаетъ съ Славянами въ союзъ. Не даромъ онъ Нѣмецъ по одежѣ и обычаю: выкинетъ нѣмецкую штуку, да и дастъ стречка. Онъ ласкается къ Славянамъ, а потомъ кричитъ: Славяне рабы, пускай они лучше служатъ какъ невольники мнѣ чѣмъ Богу и Его намѣстникамъ и избраннымъ. Онъ надъ Славянами насмѣхается въ своихъ дружескихъ бесѣдахъ съ Нѣмцами и Швабами.
Сперва онъ сманилъ Богдана и запрегъ его казаковъ, потомъ водилъ и водитъ за носъ и уши бѣдныхъ Поляковъ; не разъ онъ подзадоривалъ Сербовъ, крѣпко надоѣдалъ Чехамъ, Моравамъ и Силезцамъ, водилъ въ плясъ Словаковъ, Кроатовъ и Иллирійцевъ; предалъ на растерзаніе Босняковъ и Герцеговинцевъ; у Черногорцевъ и Мурлаковъ онъ распоряжается какъ дома; Русиновъ, Баринтійцевъ, Стирійцевъ и Лужичанъ онъ подбиваетъ на скверныя выходки; Поморянъ, Лютичей и Оботритовъ онъ отдалъ въ залогъ и предалъ тѣломъ и душою во власть Нѣмцевъ; Каменскихъ, Врублевскихъ и Подбѣльскихъ онъ передѣлалъ въ Штенамецовъ, Шперлинговъ и цѣлое стадо Бинглей, а теперь добирается до Болгаръ чтобы сокрушить славянство этихъ ославянившихся Гунновъ. Онъ засѣлъ въ Букурешть съ Нѣмцемъ и далъ комитетамъ лозунгъ -- usque ad finem.
Незримое правительство еще и теперь улыбается при воспоминаніи о казацкой рѣзнѣ и колищизнѣ, о шляхетскомъ своеволіи, о іезуитской инквизиціи, о гусситскихъ и католическихъ игрищахъ Жижки и Валленштейна, о потѣхахъ съ дагіями и спагіями въ Милошевѣ, о турецкомъ угощеніи въ Латачовѣ -- трубка, кофе и поклоны, затѣмъ тюрьма и эшафотъ,-- о варшавскихъ моленіяхъ и процессіяхъ, о черногорскихъ и морлакскихъ ласкахъ. Въ Сиштовѣ и подъ Балканскою Шибкой тоже дѣло шло не дурно; нужно только повести его шире чтобы добиться чего-нибудь получше. Незримое правительство сожалѣло, зачѣмъ де у меня нѣтъ Милоша сербскаго, или Алія арнаутскаго, ала хоть бы капитана Гуссейна боснійскаго. Оно обратило взоръ на своихъ воеводъ: Дышлія сонный и полупьяный, Филиппу хочется не воевать, а торговать и давать деньги въ ростъ, а Собачій Сынъ -- Іостъ-Оглу -- есть и былъ гайдукъ и никогда не сдѣлается юнакомъ. Припомнился ему Хаджи Дмитрій Кавгаджія. Никого онъ не оставилъ въ живыхъ -- былъ бы онъ у меня Милошемъ сербскимъ! Незримое правительство заплакало. О! то были самыя умилительныя слезы какія могъ когда-либо заслужить богатырь возстанія, потому что пролило ихъ незримое правительство. И вотъ оно внушаетъ комитетамъ чтобы каждый трудился какъ умѣетъ, старый по-старому, молодой по-новому.
Такъ и дѣлалось. Всѣ успокоились, повиновались, покорились предназначенію и волѣ Божіей, порядку вещей; но пропаганда расползлась по всему краю. Филиппопольскій комитетъ, ловко пріютившись подъ крыломъ Высокой Порты, замыслилъ соединить въ болгарской церкви жизнь народнаго духа и временвыя мѣры для поднятія народности на ноги. Онъ вырвалъ у Грековъ болгарскіе гроши и положилъ ихъ въ свой карманъ, забралъ въ свои руки управленіе училищнымъ дѣломъ, сумѣлъ искусно разорвать тѣсную связь соединявшую греческій патріархатъ съ Высокою Портой, и подъ защитою церкви стадъ видимымъ для всѣхъ, что даетъ его дѣятельности преимущество надъ дѣйствіями незримаго правительства. Его пропаганда была довольно вліятельна сама по себѣ, но еще усилилась вслѣдствіе происковъ католиковъ, унитовъ и даже протестантовъ.