Они захотѣли обратить въ латинство и сдѣлать раціоналистами Болгаръ, которые въ своей народной церкви уже слушали молитвы и пѣснопѣнія на языкѣ славянскихъ апостоловъ Кирилла и Меѳеодія. Англичане слишкомъ понадѣялись на свое евангеліе, а Высокая Порта такъ много наобѣщала что пятиться назадъ ей было уже трудно или опасно. Такимъ образомъ положенъ первый камень въ основаніе зданія такъ-называемой на политическомъ языкѣ болгарской автономіи, зданія правильнаго, реальнаго и законнаго.
Пропаганда изъ болгарскихъ тайниковъ не производила желаемаго впечатлѣнія на сельское населеніе, въ которомъ хранится вся сила и духъ, которому принадлежатъ всѣ средства для возстанія и отъ котораго зависитъ самое возстаніе. На всѣ внушенія поселяне давали одинъ отвѣтъ: наши братья и сыновья служатъ султану и Высокой Портѣ въ казакахъ а драгунахъ; мы вѣрамъ а хотамъ вѣрахъ только тому что порадуетъ намъ султанъ по своей волѣ.
Но Высокая Порта не хочетъ или не можетъ этого понять. Туркамъ не по вкусу вооруженные Болгары, какъ польской шляхтѣ была не по вкусу вооруженные казаки. Отталкиваемые и пренебрегаемые казаки вступила въ борьбу. То же можетъ случаться и съ Болгарами. Если до тѣхъ поръ султанъ и Высокая Порта значатъ для нихъ все, то нѣкогда и казаки были вполнѣ преданы королю и Рѣчи Посполитой. Такъ твердятъ пропагандисты и съ надеждой уповаютъ на будущее.
Горожане знали событіе въ Сиштовѣ и въ Великомъ Тырновѣ и видѣла, какъ успѣшно шла церковная пропаганда въ Филиппополѣ и Адріанополѣ, какъ ее уважали и чтили. Поэтому они отреклись отъ возстанія; церковь уже соединила ихъ; въ ней она на родномъ языкѣ молилась и возсылали пѣснопѣнія о болгарской народности.
Остались въ готовности одни лишь гайдука и киседжіи. По совѣщаніи о томъ что нужно для возстанія, для борьбы и для побѣды, рѣшила единогласно: деньги, деньга а деньга. Вслѣдствіе чего, разослала во всѣ стороны гайдуковъ и киседжіевъ собирать деньги.
Такъ шли дѣла въ Болгаріи когда въ Сливнѣ праздновали пышную свадьбу Елены, праправнуки стараго нейкіойскаго Стефана, съ Петромъ Катарджіей, казацкимъ векиль-онбашей, уволеннымъ отъ военной службы по мазбатѣ сливенскаго меджлиса и донесенію мутасарифь-паша. Самъ мутасарифъ заботился объ этомъ бракѣ, и такая разошлась о немъ молва что эдренскій архіепископъ, желая воспользоваться случаемъ распространить до Сливна власть греческой церкви, оттуда уже вытѣсненной, пріѣхалъ въ Ямболъ, чтобы, при содѣйствіи мутасарифа, воспользоваться благопріятными обстоятельствами. Мутасарифъ отвѣтилъ на письмо письмомъ, вѣжливо и любезно пригласилъ архіепископа къ себѣ въ гости, но, по мусульманскому обычаю, не пожелалъ вмѣшиваться въ христіанскія церковныя дѣла. Чорбаджіи же, съ согласія жителей, послали ему суровый привѣтъ: если хочешь пріѣхать къ намъ какъ купецъ, во здравіе царское, то въ Сливнѣ найдется для тебя довольно хановъ, {Ханъ -- постоялый дворъ, гостиница.} пріѣзжай и торгуй; но если ты собирвешься пожаловать къ намъ какъ владыка нашей церкви, то знай что у насъ нѣтъ рѣки чтобъ утопить тебя, но за то довольно камней чтобы побить тебя на смерть и сдѣлать тебя мученикомъ, только не нашей, а греческой церкви. {Таковъ дѣйствительно былъ отвѣтъ архіепископу; этимъ путемъ Сливенскій санджакъ отдѣлался отъ греческихъ священниковъ. Правительство не вмѣшивалось въ это дѣло.} Мудрый владыка повѣрилъ слову и не пріѣхалъ, а священникъ Іованъ, Болгаринъ по крови и по духу, ученикъ и послѣдователь обоихъ болгарскихъ Иларіоновъ, совершилъ обрядъ вѣнчанія и соединилъ руки брачущихся.
Во храмѣ Божьемъ пылаютъ сотни восковыхъ свѣчъ и горятъ сотни блѣдныхъ лампадъ, которыя, давъ жизнь яркому свѣту, сами какъ бы хотятъ погрузиться во мракъ. Образа угодниковъ Господнихъ, кіевской рѣзьбы и кіевскаго письма, блескомъ своихъ красокъ, сіяніемъ серебра и золота, усиливають въ глазахъ людей лѣпоту славы Божіей. Подъ оводами летаютъ голубка, птицы Божьи, и принимаютъ съ земли пѣснопѣнія дѣвицъ чтобы нести ихъ скорѣе къ Господу господствующихъ. Растворились царскія двери; священникъ Іованъ, въ блестящихъ золотомъ и серебромъ ризахъ, читалъ молитвы надъ колѣнопреклоненною четою. Онъ три раза обмѣнялъ кольцами момака и момицу, соединилъ ихъ руки подъ своею епитрахилью и три раза обвелъ ихъ вокругъ аналоя. Наконецъ пропѣли аминь.
Въ церкви собралась толпа, и къ удивленію пришло много мусульманъ. Мутасарифъ смотрѣлъ на обрядъ глазами намѣстника, господина и покровителя народа, и глядѣлъ на молодую момицу глазами попечительнаго отца. Она казалась прекраснѣе чѣмъ когда-либо; сокровища ея прелестей не принадлежатъ уже ей и нашли себѣ охранителя. Что не ваше, то для васъ красивѣе и вожделѣннѣе; что наше того мы не цѣнимъ, считаемъ за мѣдь и томпакъ, а что не наше, то чистое золото. Мутасарифъ заботился объ этомъ сокровищѣ и хранилъ его, а когда добровольно отдалъ его на храненіе другому, то ему стало жаль.
Вѣнчаніе кончилось. Изъ церкви вернулись домой процессіей; старый Стефанъ съ своею старою женой былъ впереди. Старый Стефанъ выступалъ смѣло, держался прямо и шелъ какъ молодой, не пошатываясь на своемъ пути ни вправо, за влѣво. Старая жена Стефана немного валяла въ сторону, но не отставала отъ мужа. За нами тянулось цѣлое поколѣніе -- чорбаджіи, чорбаджійки, момцы, момицы, мальчика а дѣвочка. Съ момацами шла монахиня, вся въ черномъ; видны была только обращенные къ небу черные глаза ангела. Это дѣвица Марія, невѣста Болгаріи, теперь служительница Пресвятой Богородицы. Она казалось не глядѣла на людей, но вдругъ она вздрогнула и спряталась глубже въ толпу. Въ толпѣ не было ничего страшнаго, ничего диковиннаго: жители Славна, Балканъ, болгарскіе поселяне и казаки, турецкіе эфендіи и деликанліи, {Деликанлія -- лихой, бѣшеной крови парень.} женщины, дѣти и госпожи во франкскомъ нарядѣ. Во всей толпѣ было только трое косматыхъ и усатыхъ Каракачанъ, {Каракачане или Куцовлахи -- потомки римскихъ легіоновъ на берегахъ Адріатики; лѣтомъ они живутъ въ пограничныхъ съ Греціей горахъ и съ нихъ спускаются въ долины, всего чаще въ Добруджу. Они представляютъ собою вѣрный типъ кочеваго народа.} одѣтыхъ въ курчавыя бурки. Но въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, потому что Славенъ лежить на каракачанскомъ пути. Они, какъ дикіе гуси и журавли, перебираются на зиму изъ Добруджи въ горы Эпира, а на лѣто возвращаются въ Буджакъ, на Дунай, съ баранами, женами, лошадьми, дѣтьми, собаками, кошками и даже съ пѣтухами. Не удивительно что показалась Каракачане, потому что въ это время проходилъ ихъ караванъ, и они всѣ трое были знакомцы священника Іована, рекомендованные ему старымъ Каракачаномъ, словенскимъ землевладѣльцемъ, которому Славенъ, какъ подать, доставляетъ ежегодно, за хорошія деньги, тридцать двухлѣтнихъ ослицъ, для приплода и пріумноженія его и безъ того богатаго достоянія. Рекомендація такого сильнаго человѣка замѣняетъ въ глазахъ Болгаръ поручительство и паспортъ, хотя бы на край болгарскаго свѣта.
Пришли домой. Молодую посадили на мѣшокъ набаты а шерстью,-- знакъ промышленности и богатства Славна. Она была наряжена въ фустанъ франкскаго покроя, и дочь ватерлоскаго полковника величала ее: мадамъ Петри, мадамъ Кигаджія. Но изъ уваженія къ старику Стефану, къ старухѣ его женѣ и къ болгарскомъ обычаямъ, на нее накинуло свѣтлую лсью шубу, называемую элъмой, крытую краснымъ атласомъ. Лицо ея. подъ покрываломъ, а волосы сзади распущены. Она оіидаетъ подарковъ приносимыхъ въ Болгаріи новобрачной.