-- Выпей, душенька, за здоровье моего начальника Макъ-Магона, или твоего сродника Ещераза.
Докторъ промычалъ, гмь, гмъ, кашлянулъ, и Каракачанъ съ gracia исчезъ въ толпѣ, какъ привидѣніе когда запоетъ пѣтухъ. Напрасно Рифка ищетъ его глазами, напрасно Ицекъ бѣгаетъ по комнатѣ отыскивая его между гостями: сгинулъ, исчезъ.
Запищали и загудѣли болгарскія дудки. Онѣ вѣрно были любимымъ инструментомъ Орфея, которымъ онъ укрощалъ звѣрей, потому что какъ только послышится дудка, гдѣ бы то ни было и во всякую лору, Болгары и быки тотчасъ пускаются въ плясъ и заводятъ хорату. Момицы и коровы, вдоль и вширь всего свѣта, какъ только раздадутся ея звуки, готовы плясать хорату, пока ее играютъ. На свадьбѣ дудили отъ всего сердца, и хората слѣдовала за хоратой.
Пока въ Еникоѣ пировали у Катырджіи на свадьбѣ весь Сливенъ и весь Нейкіой, разливалось вино, хрустѣли подъ пальцами разрываемые на поставцахъ жареные бараны и поѣдались горы сырныхъ и сладкихъ банницъ, недалеко за предмѣстьемъ, у ручья, въ густой заросли, около мельничной ограды, сидѣли и бесѣдовали пятеро мущинъ. Трое изъ нихъ были Баракачане, а четвертый мельникъ, владѣлецъ мельницы, Дымко Дейерменджія, не здѣшній, а прибывшій откуда-то изъ Киркъ-Клиза. У него водились червонцы, хотя онъ рѣдко сидѣлъ въ мельницѣ; его не видали въ городѣ, но онъ зналъ все что тамъ дѣлается. Заптіи всегда заѣзжали къ нему выпить ракіи, а аги, отправляясь съ собаками на охоту въ Балканскія горы и яры, у его огня закуривали трубки и сигары. Съ агами охотниками и съ заптіями, для безопасности, онъ былъ въ ладахъ, а они ему разказывали что знали и слышали. Всѣ считали Дымко за отличнаго человѣка. Муфтій его очень баловалъ, и разъ чуть не проклялъ кадія, за то что тотъ назвалъ Дымко тавукчіемъ -- курокрадомъ. {Тавукчи -- курокрадъ, отъ слова тавукъ -- курица. Чтобы выразить свое презрѣніе къ вору, Турокъ называетъ его тавукчи.} Тавукчи при гайдукѣ то же что шакалъ при львѣ на охотѣ. Муфтій сказалъ: Дымко потому развѣ тавукчи что и курицѣ не сдѣлаетъ зла. Поводъ къ этой ссорѣ былъ слѣдующій. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, султанская почта везла большую сумму золотомъ изъ Эдрене въ Рущукъ, и дорогой была разграблена. Весь городъ кричалъ что грабежъ сдѣланъ по приказанію каймакана (мутасарифовъ и вилаетовъ тогда еще не было), видѣли даже какъ принесли деньги къ нему въ домъ, гдѣ были собраны на меджлисъ сторонники каймакана. Дымко, знавшій все, провѣдалъ объ этомъ слухѣ, пошелъ съ донесеніемъ къ каймакану и, по обычаю райевъ, поднесъ ему въ даръ фдлбжу какой-то огненной ракіи. Съ горя пріятно выпить. Въ ту же ночь каймаканъ переселился въ вѣчность. Разбойниковъ не нашли и перестали о нихъ поминать, а разграбленныя деньги собрали въ санджакѣ, въ видѣ штрафа. Кади, не обращая вниманія на слѣдствіе, все примѣшивалъ имя Дымка, и разъ, въ нетерпѣніи, вымолвилъ: онъ тавукчи. Но это прозвище не перешло за порогъ его дома, почему и Дейерменджію не перекрестили въ тавукчи, а звали попрежнему Дымко Дейерменджіемъ, или мельникомъ.
Пятый только-что пріѣхалъ и не успѣлъ еще отереть лотъ съ лица. Онъ поклонникъ Ислама -- на головѣ его чалма, да еще зеленая, эмирская -- и должно-быть совсѣмъ правовѣрный, потому что путешествуетъ съ гаремомъ. Тутъ же за чащей сидѣла на холмикѣ Турчанка, въ яшмакѣ и фереджіи, а около нея пасся оселъ навьюченный домашнимъ скарбомъ.
Одинъ изъ Каракачанъ взглянулъ на новаго гостя и поздоровался съ нимъ.
-- Гора съ горой не сойдутся, а человѣкъ съ человѣкомъ встрѣтятся. Кто бы подумалъ что мы увидимся послѣ того что случалось!
-- И то прошло, и это пройдетъ; водно такова судьба чтобы мы сходились.
-- Вѣра насъ разлучаетъ, но ремесло соединяетъ.
-- Правда; оно связываетъ насъ еще болѣе священнымъ долгомъ, потому что послѣднее въ нашей волѣ, а первая нѣтъ.