-- Сегодня еще до разсвѣта можно достать въ Маражской долинѣ {Маражака долина въ Балканахъ, плодоносная и богатая, населенная мусульманами и извѣстная своими киседжіями.} киседжіевъ и киседжійскихъ коней; людишки Манурова сына {Мансуръ-Оглу, извѣстный гайдукъ Словенскаго санджака, былъ пойманъ казаками, просидѣлъ десять лѣтъ въ тяжкомъ заключеніи и потомъ выпущенъ на волю. Онъ поселился въ Маражской долинѣ, жилъ честно и пользуется уваженіемъ.} давно отдыхаютъ, но ремесла не забыли -- разомъ поднимутся. А ты, воевода, забери своихъ людей въ Черкесли и Стралджѣ: они лихіе ребята, киседжіи,-- и возьми коней у Гирея, они чистокровные киседжійскіе. Берите моимъ именемъ; онъ или ничего не узнаетъ, или ничего не скажетъ. Черезъ четыре дня сойдемся у Киркъ-Клиза, на опушкѣ бора.
-- Ладно -- на спросъ: Собачій Сынъ -- отвѣчать: Птичій сынъ. Дорога намъ въ Катырханъ, а расправа на Эргена.
Обращаясь къ молодому Каракачану, онъ примолвилъ: -- Какъ видишь, милый комисаръ, мы не зѣваемъ. Съ кѣмъ хочешь ѣхать? со мной, или съ Дышліей? А не то, не лучше ли тебѣ ѣхать въ Фелибу? {Фелиба -- Филиппополь. Упоминаемыя въ разказѣ разграбленія почтъ истинныя событія.} Переговоришь тамъ съ комитетомъ и на возвратномъ пути заберешь деньги. Мы люди честные, что наше то наше, а что комитетское, то комитетское. Сдѣлай починъ, а мы поведемъ охоту до конца.
Молодой Каракачанъ былъ угрюмъ и задумчивъ; онъ ввязался не въ свое дѣло, но такъ какъ оно было ему свѣдомо когда онъ ѣхалъ сюда, то онъ не могъ ему воспротивиться. Съ сокрушеніемъ сердца онъ убѣдился какъ любо Болгарамъ гайдучество, какъ оно шевелитъ ихъ душу, какъ оно развязываетъ имъ мысли и уста, какъ сжилось съ ними; и какъ тяжело и неохотно они предаются юначеству, какъ ни одинъ изъ нихъ не можетъ добиться на этомъ поприщѣ самостоятельности, и вступаетъ въ него словно волокутъ его на веревкѣ.
Кто былъ молодой Каракачанъ? Онъ Болгаръ какъ и остальные его два спутника; нѣкогда онъ былъ товарищемъ Хаджи Дмитрія и вмѣстѣ съ нимъ кончилъ свое образованіе въ старомъ Кіевѣ, въ той всеславянской столицѣ которая давала, даетъ и будетъ давать всѣмъ колѣнамъ славянскаго племени людей сабли и людей пера. Тамъ колыбель славянской вѣры, свободы и славы. Владиміръ, Баянъ и Игорь, три самыя драгоцѣнныя для славянскаго сердца сокровища, всѣ трое Кіевляне. Поэтому Кіевъ градъ всеславянскій. Кто въ немъ воспитаетъ свой духъ, тотъ выростетъ Славяниномъ; кто въ немъ утвердить свою столицу, тотъ будетъ господствовать надъ славянскимъ міромъ. Тамъ получили свое нравственное развитіе Хаджи Дмитрій Кавгаджія и Данко Казанскій; первый пріучилъ себя къ войнѣ въ битвахъ съ Чеченцами и съ Черкесами, чтобы вернуться въ Балканы и тамъ погибнуть; второй бился съ Бухарцами въ отеляхъ Туркестана и возвратился въ родную землю, образованный и опытный. Оба они дѣти Балкановъ и оба пали жертвами комитетовъ, которые хотѣли облагородить ими гайдуковъ и передѣлать ихъ, если возможно, въ юнаковъ.
Ему хотѣлось по крайней мѣрѣ избавиться отъ участія въ грабежѣ въ Казани и на Эргени, а потому онъ охотно согласился ѣхать въ Фелибу чтобы посмотрѣть на край и вглядѣться глубже въ духъ и расположеніе жителей.
Покуда длилось совѣщаніе около мельницы, бѣдная Ганка, теперь любимая ханума, оставалась на курганѣ. До уха ея долетали подзадоривающіе звуки дудокъ и веселые голоса момцевь и момицъ кружившихся въ хоратѣ. Все это не для нея: ей стало жаль себя, хоть она еще и любитъ мужа, а жаль; яшмакъ какъ свинецъ давитъ ей лицо, а фереджь какъ цѣпь связываетъ всѣ движенія. Она, такая молодая, тратитъ свои годы въ пустыняхъ, въ ярахъ, въ безлюдьи; а когда живетъ съ людьми, то сидитъ въ заперти, закрытая, ни людей не видитъ, ни своего личика никому показать не можетъ. Охъ, тяжелая доля -- такая неволя! Она посмотрѣла на своего товарища осла, и слезы брызнули изъ ея глазъ. "Ровесницы мои съ момцами хорату выводятъ, а я бѣдная съ этимъ осломъ дрожу отъ стуки и горя! Ровесницы потѣшаются сладкою музыкой дудокъ, а я слышу только ревъ этого осла!" И вотъ она заливается слезами и ломаетъ себѣ руки. "Бѣдная я, несчастная!" Молодая, прекрасная и любимая ханума горячо, отъ всего сердца, пожелала себѣ смерти.
Позади ея раздался тихій голосъ:
-- Милая ханума, жемчужина мое, жизнь моя! Встань, пора въ дорогу.
Эти слова по дѣйствовали на ея сердце какъ голосъ соловья; слезы перестали капать, она отъ смерти вернулась къ жизни, и подошла къ своему господину, къ своему муку. Онъ ее обнялъ, приласкалъ поцѣлуями чело, глаза, лицо и прогналъ съ нихъ тоску.