-- Милая моя гурія, ты озябла? О, зачѣмъ у меня нѣтъ султанскихъ дворцовъ, шубъ нашей и эфендіевскихъ ковровъ! Была бы ты у меня царицей. Твой невольникъ у ногъ твоихъ, но не можетъ тебѣ ничего дать кромѣ обширнаго Божія дворца, Божьихъ ковровъ и своего сердца.
Ханума уже счастлива.-- Чего мнѣ еще нужно? я съ тобой, ты со мной, и Богъ съ нами.
Она вьючитъ на осла поклажу, погладила его маленькою ручкой, подала своему господину чубукъ и совершенно довольна. Прошли они по дорогѣ мимо самаго дома Катырджіи: играютъ дудки, раздаются пѣсни, идутъ танцы; ханума все видитъ и слышитъ и не только не говоритъ: подождемъ, посмотримъ, но даже не желаетъ этого мысленно. Идетъ она рядомъ съ своимъ возлюбленнымъ и къ нему принимается, имъ любуется, внимаетъ его словамъ и чувствуетъ только свою любовь. Она уже не бѣдная, потому что не одинока. Дивное существо женщина когда она любитъ и знаетъ что любима!
Они шли вдвоемъ и въ сердцахъ обоихъ была любовь. Оселъ шагалъ впереди и указывалъ имъ дорогу, черезъ горы и лѣса, прямо въ Маражскую долину. Вотъ какова любовь и каковы проводники въ дикихъ Балканахъ. Тамъ все не по нашему.
Свадебное веселье въ полномъ разгулѣ. Мутасарифъ хочетъ чтобы Болгары тѣшились и забавлялись во здравіе царское, чтобы подъ дудки они въ хоратѣ братались съ мусульманами.
Ицекь увѣряетъ чорбаджіевъ что въ Турціи лучше чѣмъ въ Россіи, лучше даже чѣмъ во Франціи и въ Англіи, что онъ хотѣлъ бы быть Болгариномъ, а не астраханскимъ Татариномъ, не арабскимъ Кабиломъ и не индійскимъ сипаемъ. Онъ разказывалъ какъ Англичане, за вздорные проступки, привязывали Индусовъ къ пушечному жерлу и разстрѣливали такъ чтобы не осталось отъ нихъ ни кусочка; какъ Французы, для забавы, выжигали Арабовъ тысячами, словно лисицъ въ норахъ; какъ Русскіе стригутъ и брѣють Татаръ и берутъ ихъ въ солдаты. А здѣсь что? Кто провинится головою, того отдуютъ по-отечески палками, и предадутъ все забвенію. Кто хочетъ бытъ военнымъ тотъ служитъ въ солдатахъ, кто не хочетъ тотъ торгуетъ. Да и народъ здѣсь лучше и умнѣе -- такихъ какъ наши Черкесы не найдешь во всемъ свѣтѣ, самъ Макъ-Маговъ мой не таковъ; нашъ правитель проведетъ Бисмарка, хотя графъ и сродни моей женѣ. Ицекь разказывалъ, а чорбаджіи слушали и лили за здоровье мутасарифа-паши рюмку за рюмкой.
Рифка шепчетъ на ухо Еленушкѣ чтобъ она была мадамой, а не булгарскою момицей, и разказываетъ ей какая она сама была въ молодости, какъ она разряженная и расфуфыренная выбѣгала по вечерамъ на улицу для свиданій и въ сады для прогулки, какъ за нею роемъ валили бояре и купцы, офицеры и помѣщики, какъ она всѣхъ ихъ водила за собой и не было лучшей чѣмъ она приманки. Такова должна быть женщина! Какъ ея отецъ, храбрый адскій кирасиръ, сокрушалъ кости Англичанъ, такъ она сокрушала кости и гроши Румунъ. Но что было, того уже нѣтъ; на все есть время. Теперь она почтенная матрона, наставляетъ молодыхъ женъ и покровительствуетъ ямъ въ свѣтѣ. Она поласкала рукой Еленушку.
-- Такъ дѣлай и ты, душенька. Покуда молода наслаждайся свѣтомъ; будетъ время для молитвы, когда не будешь годна для битвы. Мы тоже войско, чтобы поддержать наше достоинство а вашу власть, мы должны сражаться сколько станетъ силъ, чтобъ отдыхать въ старости на пріятныхъ воспоминаніяхъ и утѣшаться ими.
Послѣ разговора она вылила амберіи и вина и начала любезничать со старымъ докторомъ чтобы выманить у него хоть стеганое шитое одѣяло, подъ которымъ погрѣть бы ей свои косточки.
Петро Катырджія, котораго священникъ Іованъ познакомилъ съ молодымъ Каракачаномъ, по долгу хозяина и новобрачнаго угощалъ новаго гостя. Они присѣли въ сторонѣ, поливали винцо и бесѣдовали между собою. Вино развязываетъ языкъ, а если вылито въ мѣру, то и мысли въ головѣ проясняются. Петро Катырджія хоть и былъ Болгаринъ, но ума изъ его головы не выбили. На вопросъ зачѣмъ онъ бросилъ военную службу, онъ отвѣчалъ: