-- Успокойся, милая, мы дадимъ ему себя знать, научимъ вѣжливости! Я сейчасъ напишу Пѣтушку и донесу Бульдогу. Слава Богу капитуляціи еще не отмѣнены! Биби и мужъ ея поднимутъ всѣхъ Армянъ, а если нужно, то и папу потревожатъ. Мы пустимъ мутасарифа въ трубу, на кусочки разстрѣляемъ картечницами. Успокойся, мы проучимъ Турка, сошлемъ его на покаяніе въ Акку. Что выдумалъ! Заарестовалъ христіанскую дѣвицу и не допустилъ до нея христіанки! О еслибъ былъ здѣсь лордъ Редклифъ, славный нашъ султанчикъ, то была бы висѣлица!
Докторъ слушалъ, смотрѣлъ на нихъ и все мычалъ: гм, гм! Наконецъ, крякнувъ такъ громко какъ старый кабанъ, онъ сказалъ:
-- Перестаньте! Турки, какъ и другіе люди, пока нужно -- ласкаютъ, а не нужно -- гонятъ прочь. Что тутъ диковиннаго что васъ не допустили? Въ свидѣтеляхъ нѣтъ надобности. Чтобы подговорить христіанку они пользуются и христіанкой и Жидовкой, а чтобы потѣшиться христіанкой на что имъ Жидовка? Она пятое колесо въ каретѣ. Мусульмане сумѣютъ натѣшиться одни. Бросьте всѣ эти дрязги и собирайтесь въ дорогу.
У Льва улеглась взъерошенная рыжая грива; онъ погладилъ свои посинѣвшія щеки и видимо успокоился. Половина его тоже притихла и улыбнулась доктору или его одѣялу. Помышляя о брилліантахъ на бакчишъ она не забыла и объ одѣялѣ. Не только въ монастырѣ, но и въ синагогѣ учатъ: проси пирога, но не отвергай хлѣба.
Всѣ трое пошли не то за одѣяломъ, не то подъ одѣяло. Бѣсъ не дремлетъ; когда самъ онъ не управится съ дѣдомъ, то подсылаетъ къ нему бабу.
Мутасарифъ, человѣкъ рѣшительный и дѣятельный, прикрикнулъ, притопнулъ, отдалъ приказанія юзбаши и адъютанту, и засѣлъ въ гаремѣ чтобы допросить гяурку жену Петро Катырджіи. Отъ женщинъ всего легче обо всемъ довѣдаться, потому что онѣ все знаютъ. Еленушка не дичится, она уже попривыкла и стала избалованною воспитанницей гарема. Она не плачетъ и не бранится, но, ласкается къ своему покровителю. Улыбкою женщины обезоруживали язычника, крестоносца, даже Прусака. Она конечно задумала освободить своими. улыбками любимаго мужа изъ заключенія, и нападаетъ на суроваго мутасарифа женскимъ оружіемъ -- своими прелестями. Неизвѣстно чѣмъ это кончится. Мутасарифъ приказалъ никого не пускать въ гаремъ, безъ всякаго исключенія.
Заптіи обѣгали весь городъ, обшарили всѣ кофейни и всѣ ханы, заглянули даже въ дома къ чорбаджіямъ, агамъ, эснафамъ и эфендіямъ. Христіане говорили что ищутъ Кущу-Оглу, котораго вѣчно ловятъ и никакъ не могутъ поймать. Мусульмане толковали о комитетахъ, говорили что они пробрались въ Славенъ и гдѣ-то спрятались, но что ихъ разыщутъ, перехватаютъ и повѣсятъ на висѣлицахъ, въ предостереженіе и во страхъ гяурамъ. Искали, искали, но никого не нашли. Каракачаны исчезли еще ночью и неизвѣстно куда дѣвались; а къ Кущу, какъ всегда случалось, вѣрно пришелъ какой-нибудь заптія съ поклономъ отъ беевъ и муфтія, и сказалъ ему: убирайся! потому что его тоже не оказалось. Все пошло по-старому: возятъ на ослахъ въ городъ дрова, момцы и момицы идутъ изъ города на фабрики ткать сукно для царскаго войска, по всѣмъ дорогамъ люди ѣдутъ и идутъ изъ города и въ городъ, какъ всегда бываетъ въ Сдивнѣ.
Чрезъ Кадыкой тянулся караванъ. Жена священника Іована, еще бодрая попадья, ѣхала на лошади сидя на вьюкѣ; рядомъ съ ней, верхомъ на иноходцѣ, сестра священника дѣвица Хариклія, а съ другой стороны, на мулѣ, молодая монахиня. За нами, на ослахъ, на мулахъ и на лошадяхъ, ѣхало человѣкъ двѣнадцать молодыхъ и старыхъ монаховъ и шло нѣсколько пѣшеходовъ. Впереди показывалъ дорогу, на гнѣдомъ конѣ, лихой казакъ съ саблей и пикой, на древкѣ которой развѣвался красный флагъ. Рядомъ съ поповной Харикліей рисовался на гнѣдомъ аргамакѣ милазимъ, казацкій офицеръ, ворковавшій какъ голубь. Онъ то отъѣзжалъ, то подъѣзжалъ и все ворковалъ. Настоящій барченокъ, тонкій какъ хлыстъ, приглаженный и затянутый какъ петербургскій щеголь. Амазонка поповна тоже сухопарая; они подъ пару другъ другу. За мидазимомъ ѣхалъ разсыльный казакъ, а за караваномъ слѣдовали, на гнѣдыхъ лошадяхъ, еще три казака, всѣ съ саблями, съ ликами и съ красными на нихъ флагами.
Народъ глазѣлъ на нихъ когда они проѣзжали чрезъ Кадыкой. Они возвращались со свадьбы, но были не веселы. Мидазимъ, пріятель семейства священника, велъ своихъ людей въ Эдреяе. Любезный молодой человѣкъ сдѣлалъ крюкъ чтобы проводитъ своихъ знакомыхъ до Тунджи. За Тунджей, подъ деревьями, закусили и простились. Казаки пошли равниной влѣво, а караванъ повернулъ вправо въ горы и яры.
Въ числѣ монаховъ былъ переодѣтый въ монашеское платье Данко Казанскій. Ему были извѣстны всѣ приключенія нейкіойской дѣвицы, и она знала кто онъ таковъ. Воевода ей все разказалъ и поручилъ ей Данка, какъ прежде поручилъ ей Хаджи Дмитрія.