-- Они твои люди, моя святая момица, они болгарскіе юнаки. Я гайдукъ, юнака изъ меня не выйдетъ; по господскому приказу не станетъ волкъ охотиться за дичью; какъ бы его ни ласкали и ни учили, его все тянетъ въ лѣсъ. Такъ сдѣлаю и я съ моимъ воеводствомъ: брошу его къ чорту ради любаго гайдучьяго дѣла. Я радъ съ вами служитъ Болгаріи, но я не могу проникнуться вашею любовью къ Болгаріи, а комитаты меня не передѣлаютъ, хоть осыпь они меня золотомъ. Чего скорлупа наберется въ молодости, тѣмъ она будетъ пахнуть въ старости. Ни моя бѣдная Ярыня, ни мой златокудрый Георгій не удержали меня на чорбаджійствѣ; и вамъ не удержать меня на воеводствѣ. Гайдучъя жизнь словно водка: кто разъ ее отвѣдаетъ того тянетъ пить и пить, пока упьется. Назначайте воеводами такихъ людей какъ Хадзки Дмитрій и Данко, и народъ можетъ-быть полюбитъ юначество, также какъ онъ теперь начинаетъ любить казачество; иначе онъ не перестанетъ гайдучить и жить въ войнѣ съ людьми и съ Богомъ, подъ страхомъ казни и висѣлицы.

Такъ говорилъ воевода Собачій Сынъ, поручая монахинѣ молодаго Данка.

Марія съ дѣтства была не земною момицей, а избранною дѣвицей Болгаріи. Ей никогда не приходило въ голову привязаться къ возлюбленному; она осталась чистою болгарскою дѣвою, равно расположенною и къ Хаджи Дмитрію и къ Данку, лишь бы только они служили свободѣ и отчизнѣ и сражались за ея избавленіе.

По вступленіи въ горы и яры караванъ часто встрѣчалъ Болгаръ, молодыхъ и старыхъ; они шли поодиночкѣ и попарно, тѣми тропинками по которымъ карабкаются козы, и пробирались тайкомъ чтобы рѣже попадаться на глаза людямъ. Иные изъ нихъ натыкались на караванъ носомъ къ носу и здоровались съ монахами какъ добрые знакомые; нѣкоторые мимоходомъ что-то говорили монахамъ и выслушивали ихъ отвѣтъ; на плечахъ они несли ружья, а за поясомъ у нихъ торчала ятаганы. Не обошла ли она въ какой-нибудь пустынѣ берлогу стараго Мишка или одинокаго отбившагося отъ стада кабана? Не хотятъ ли они изловить рогатаго оленя, ила стадо ланей, или захватить сѣрыхъ волковъ на добычѣ? Охотники спѣшатъ и напираютъ со всѣхъ сторонъ: ихъ цѣлая толпа. Данко спрашиваетъ монаховъ, монаха ухмыляются.

-- Охъ, то не охотника на стараго Машку или на рогатаго оленя! Этимъ звѣрямъ въ Балканахъ такое же приволье какъ и людямъ; пускай себѣ живутъ въ нихъ на здоровье. Какое до нихъ дѣло Болгарамъ?

-- Что жъ это за люди и куда они спѣшатъ?

-- Вѣрно прослышали о какой-нибудь добычѣ и торопятся туда. Должно-быть будетъ гайдучья схватка или киседжійская передряга.

-- Откуда же набралось столько охотниковъ, столько разбойниковъ?

-- Каждый Болгаринъ съ молока матери и по крова каседжія или гайдукъ. Только тотъ изъ нихъ ни разу въ жизни не былъ ни тѣмъ ни другимъ кому не выпало случая; но каждый, чтобы погайдучить, готовъ все бросить и идти на край свѣта, Знаете ли, новый нашъ братъ, что у насъ въ Балканахъ такіе славные гайдука какъ Дышлія, Собачій Сынъ или Птичій Сынъ никогда не держатъ при себѣ шайка и не нуждаются въ ней, а гуляютъ одинокіе, какъ отбившіеся отъ стада кабаны? Когда они высмотрятъ добычу или кто-нибудь имъ ее укажетъ, а сами они одолѣть не въ силахъ и нужна имъ помощь, тогда они идутъ въ первое лопавшееся имъ на дорогѣ село и шепчутъ на ухо одному, другому, третьему: туда и тогда-то на гайдучье дѣло,-- и набираютъ тамъ десятки, сотни людей, сколько требуется. Все идетъ какъ по маслу. Приказъ исполняется слѣпо, а потомъ дѣлятъ добычу и вѣчный молчокъ. Хоть въ смолѣвары -- никто неразкажеть про гайдучье дѣло, хоть на колъ сажай -- никто не дастъ воли языку. Это у гайдука главная добродѣтель. Съ той поры какъ Болгарія стала Болгаріей и стоятъ Балканы, никогда ни одинъ гайдукъ не выдалъ гайдука. Это братство, это балканская вѣра. Данко убѣдился изъ того что слышалъ и видѣлъ что монахъ говорилъ правду, что за неимѣніемъ болгарскаго дворянства, стародавніе юнаки обратились въ гайдуковъ и даже переродились въ киседжій. Чтобы вытянуть Болгаръ изъ этой грязи необходимо дворянство.

Старый бывалый монахъ началъ объяснять разницу между гайдукомъ и киседжіей.