-- Гайдукъ лѣзетъ въ бой -- киседжія идетъ на вѣрняка. Гайдукъ не разбираетъ день ли, ночь ли, въ лѣсу ли, въ полѣ ли, много ли, мало ли враговъ, онъ всегда готовъ биться; дѣлаясь гайдукомъ, человѣкъ остается еще юнакомъ, и въ разбоѣ ведетъ себя какъ воинъ. Киседжія ходитъ одинъ и нападаетъ на одного, охотнѣе при ночной темнотѣ чѣмъ при дневномъ свѣтѣ, притомъ всегда изъ засады или неожиданно. Удастся ему отрѣзать вьюки, онъ радъ удрать. Впрочемъ киседжія часто дѣлается лихимъ гайдукомъ; гайдукъ же ни за что не будетъ киседжіей; онъ лучше умретъ съ голоду, или пойдетъ на висѣлицу чѣмъ согласится опозорить свое достоинство киседжійскимъ ремесломъ. Въ нашихъ Балканахъ занимали первое мѣсто между гайдуками Матео Рашо, Мансуръ-Оглу и Собачій Сынъ, а между киседжіями Хаджи Георгій, прозванный Кьючукъ-Мустафой, и покойный Кьючукъ Стефанъ; славнѣе ихъ не было никого. Между тѣми которые изъ киседжій стали гайдуками всѣхъ извѣстнѣе Дышлія и Птичій Сынъ. Диковинная страна, наша Болгарія! Говорятъ что въ ней Болгары словно бараны: стриги ихъ и рѣжь ихъ какъ хочешь; они же волки въ бараньей шкурѣ. Вы знаете какихъ казаковъ понадѣлали изъ этихъ барановъ. Ни на Днѣпрѣ, ни на Дону, ни въ любой казачьей станицѣ, я не видалъ лучшихъ казаковъ; я самъ бывалъ тамъ и въ старомъ Кіевѣ, нашей славянской столицѣ. Болгары должны сдѣлаться такими же какими стали теперь наши казаки. Если паши и посланники позволятъ, то пусть они служатъ султану, а нѣтъ, то другому государю; въ настоящемъ же положеніи ихъ нельзя удержать. Не попуститъ Богъ чтобы замерло имя болгарское, какъ замерло имя цыганское или имя армянское.
Пока монахи и попадья ѣхали такимъ образомъ по Шибкѣ Балкана, въ монастыри Панаи и Святаго Георгія, въ Сливнѣ все было тихо и спокойно. Не толковали о Каракачанахъ, потому что настало время ихъ перекочевки -- одни приходили, другіе уходили. Всѣ они брали тескеры (паспорты), и вносили подати за себя, за лошадей и за барановъ; а съ нихъ только того и требовали. Турецкая полиція не нѣмецкая, она не мучитъ и не тѣснитъ людей за то что они гуляютъ по Божьему свѣту. О Петро Катырджіи даже и не говорили: не новость что кого-то засадили въ тюрьму. Повѣстокъ не посылаютъ и процесса не ведутъ, а просто по приказу: эй, въ кутузку! потащутъ безъ сопротивленія, засадятъ въ конуру, забьютъ въ колодку, или закуютъ въ цѣпи, и сиди пока скажутъ: убирайся къ чорту, да и выпустятъ на волю. Мутасарифъ велѣлъ засадитъ, мутасарифъ велѣлъ сидѣть, мутасарифъ велитъ и выпустить -- его воля; что тутъ толковать попустому! Въ городѣ разказывали что мутасарифъ-паша третій день не выходитъ изъ гарема и что никого къ нему не допускаютъ. Не подгулялъ ли онъ на свадьбѣ? Но онъ кушалъ только кофе и шербетъ, и какъ правовѣрный поклонникъ Пророка, не прикасался къ горячимъ напиткамъ. Не огорчился ли онъ тѣмъ что случилось послѣ свадьбы? У него сердце какъ воскъ мягкое, слезы всегда готовы брызнуть изъ его глазъ. Служба тяжелый долгъ; всякое наказаніе вредитъ его здоровью. Члены меджлиса напрасно ждутъ пашу въ залѣ засѣданій -- онъ не приходитъ. Юзбаши заптій досылаетъ свой рапортъ въ гаремъ чрезъ чернаго евнуха и не получаетъ отвѣта. Телеграфистъ привезъ телеграммы изъ Эдреае, и того не впустили; онъ запечаталъ телеграммы и передалъ ихъ чрезъ евнуха. Муфтій и кадій заговариваютъ съ телеграфистомъ и стараются развязать ему языкъ, но онъ отъ нивъ отвертывается и хранитъ молчаніе. О чемъ бы это? О десятинной дани что ль?-- ее уже собрали; о податяхъ?-- и тѣ взысканы. Телеграфисту, родомъ Армянину, начали льстить, говорили ему что онъ, по милости царской, будетъ великимъ человѣкомъ, что Армяне и Турки родные братья, что имъ и Туркамъ Господь Богъ предоставилъ пользоваться и распоряжаться другими народами государства. Не выдержалъ ублаженный Армянинъ; онъ покраснѣлъ какъ дѣвица и потихоньку сказалъ:
-- Вали спрашиваетъ какую здѣсь арестовали христіанку и за что посадили въ тюрьму ея новобрачнаго мужа; онъ требуетъ самыхъ подробныхъ объясненій. Потомъ Армянинъ прибавилъ шепотомъ:-- Вали, какъ слышно, не очень жалуетъ мутасарифа и желалъ бы посадить на его мѣсто своего сродника; но у мутасарифа есть поддержка въ Стамбулѣ и въ посольствахъ, да и человѣкъ онъ ловкій: сумѣетъ вывернуться, какъ уже не разъ ему это удавалось.
Вскорѣ затѣмъ вышелъ мутасарифъ, здоровый и веселый. Онъ не сказалъ ни слова о своей болѣзни и о своемъ затворничествѣ и не допустилъ никакихъ о томъ разспросовъ. Онъ поклонился, сѣдъ, позволилъ сѣсть другимъ и приказалъ привести Петро Катырдакію.
Мутасарифъ самъ допросилъ Петро о знакомствѣ съ Каракачанами и что они за люди. Петро отвѣчалъ что они такіе же какъ и другіе Каракачаны, что онъ прежде ихъ не зналъ, а познакомился съ ними также какъ и со многими другими гостями пріѣхавшими на свадьбу, что разговаривая съ ними и угощая ихъ онъ исполнялъ долгъ хозяина. Петро былъ не веселъ, но держалъ себя смѣло, довольно гордо и ни мало не смутился. Мутасарифъ ни о чемъ болѣе не разспрашивалъ, пробормоталъ что-то объ обязанностяхъ вѣрноподданнаго, о танзиматѣ, о комитатѣ и погрозилъ пальцемъ.
-- Расковать его и пустить на волю, пускай себѣ идетъ домой къ женѣ. Не выждавъ благодарности, которой онъ бы и не дождался, мутасарифъ продиктовалъ телеграфисту отвѣтъ вали. Тѣмъ все и кончилось. Солнце уже заходило, и моезинъ распѣвалъ: "Боже всемогущій! Боже всесильный!" Мутасарифъ пригласилъ своихъ сослуживцевъ по управленію отобѣдать у него.
На подносѣ принесли, въ маленькихъ рюмочкахъ, водку, мастику съ острововъ, и, на маленькихъ тарелочкахъ, свѣжую красную икру, такъ-называемую буторгу, паюсную и дунайскую икру, нарѣзанную маленькими кусочками, сыръ кашъ-кавалъ и миндальные орѣхи; вмѣстѣ подали солонину и копченую говядину. Гости опоражнивали рюмку за рюмкой и заѣдали закусками. Каждый Турокъ съ чистою совѣстію выпиваетъ ежедневно вечеромъ очень много, вполнѣ правовѣрные даже по цѣлому оку.
Около полуночи принесли софру, низкій столъ съ подносомъ, среди котораго стояла миска; около нея лежали кусочки хлѣба, свѣжій чеснокъ, лукъ и деревянныя ложки, а вокругъ были разставлены тарелочки съ салатомъ и съ чесночными соусами и большія чашки съ квашеною свеклой и квашеною капустой. Въ мискѣ дымился супъ изъ рубцовъ. Всѣ усѣлись вокругъ софры кучками на коврахъ, взяли ложки и кушали изъ одной миски. Потомъ подавали разварную чиненую индѣйку, бамы -- зелень извѣстную только въ Турціи, бараньи ножки, берекъ -- французское тѣсто съ творогомъ, баклаву -- такое же тѣсто, только сладкое, фаршированную капусту, рубленыя котлеты съ хлѣбомъ. Затѣмъ принесли на подносѣ стаканы съ лимонадовъ, и снова начали подавать кушанья: бумбаръ -- рисомъ чиненую кишку, сютлачъ -- цѣльное молоко съ рисомъ, эльмасію -- померанцевое желе, пилавъ-фасоль съ крошеною бараниной, и наконецъ гошафъ -- родъ сиропа съ компотомъ. Всѣ блюда быстро слѣдовали одно за другимъ, и все, кромѣ сладкаго и пилава, гости кутали пальцами, ухвативъ между ними, для опрятности, кусочекъ хлѣба. Къ гошафу подали черепаховыя ложки съ коралловыми ручками. Потомъ принесли мѣдный тазъ съ водою и мыло. Каждый гость мылился и мылся около получаса. Послѣ омовенія гости разсѣлись кучками на мягкихъ софахъ; имъ подали чубуки и мекскій кофе, и они съ полчаса отдыхали въ молчаніи покуривая табакъ.
Это былъ не лиръ, а очень обыкновенный турецкій обѣдъ. Множество кушаній въ маломъ количествѣ -- основное правило турецкой кухни. Турокъ утверждаетъ, и очень резонно, что многими блюдами можно накушаться, а поѣвъ много одного блюда обременишь желудокъ и потомъ хвораешь.
Послѣ получасоваго отдыха пустились въ разговоры, но ни одинъ гость не тронулся съ мѣста; того кто бы всталъ и началъ прохаживаться сочли бы за глупца или за человѣка неблаговоспитаннаго. Правительственная важность господствующаго племени равно проявляется и въ бесѣдѣ, и въ совѣтѣ, и въ забавѣ, и въ отдыхѣ. Они пріобрѣтаютъ ее съ дѣтства и умираютъ съ нею стариками.