ЧЕХОВ БЛИЗОК НАШЕЙ СОВРЕМЕННОСТИ. ЧЕХОВ НЕ ИЗУЧЕН, НЕ ОЦЕНЕН ПОЛНОСТЬЮ, НЕ РАЗГАДАН ТОЛЬКО СОВЕТСКАЯ КРИТИКА ПО-НАСТОЯЩЕМУ ОЦЕНИТ ТВОРЧЕСТВО ВЕЛИКОГО ПИСАТЕЛЯ

Это знойное, душное лето было насыщено событиями.. События громовым грохотом разрывали стоячую атмосферу застывшего быта. Быт дал трещину железная поступь истории была расслышана юношами того поколения которое готовилось к революции. Волна рабочих демонстраций -- Ростов, Саратов, Нижний, Казань и др.-- говорила ясным языком о настающих событиях. 1904 год близил революцию, каждым месяцем -- каждой новой военной неудачей. Мугден, Цусима, Порт-Артур. Смысл этих событий был ясен. С особенной яркостью он раскрылся 15 июля, когда бомбой Егора Сазонова был убит министр внутренних дел фон-Плеве. События развертывались все стремительней.

В эти грозовые дни знойного лето пришла весть о смерти в Баденвейлере Чехова. Смерть Чехова встала в ряд тех же событий, смысл которых разрывал привычные восприятия прочно устоявшегося быта.

Чехов в те месяцы кануна первой революции так и воспринимался поколением, воспитанным на его рассказах о "людях в футлярах" и о людях, вожделения которых к крыжовнику, хотя бы кислому,-- зато собственному (р. "Крыжовник"), давно убили то, что могло стать "общей идеей, т. е. богом живого человека" (р. "Скучная история"). До у чеховских людей, приходившихся моему поколению отцами, как-раз и не было этой общей идеи. И отцы, естественно, были чужды детям. Дети вырастали в страстном стремлении обрести утраченное отцами наследие героических поколений. Эти стремления к общему и эти мечты об оправдании жизни большой идеей выпрямляла и оформляла революция. Чехов не был ей не только враждебен, но, верилось, делал прямое революционное дело, как художник заражая наше поколение ядовитой ненавистью к быту, на котором держалась старая Россия.

Я очень отчетливо помню юношеские наши мысли о Чехове. Они возникали из того же источника, которым питались тогда все наши ощущения. История творилась на наших глазах. Все было полно особого смысла, и каждое событие вскрывалось в его трагической сущности. В этом многое было от романтики, если и туманной, то во всяком случав возвышенной. Впрочем, не так ли и революция Пятого года овеяна романтикой?

В чеховских рассказах нам явствен но слышалась страстная скорбь за эту жизнь, которая могла быть невообразимо прекрасной, изящной и умной и которая стала омерзительно пошлой, грубой и тупой.

Я не ошибусь, если скажу, что, вслед за Горьким, подлинным властителем дум моего поколения в 1903--1904 годах был Чехов. Тогдашняя патетика Горького производила, впрочем, впечатление более эффектное, чем лирическая тональность Чехова. Но чеховская повесть "В овраге", на дискуссиях по поводу которой окрестились тогда первые диалектические шаги нашего поколения -- юных народников со столь же юными марксистами,-- эта повесть воспринималась не менее, я бы сказал глубоко, чем горьковские "Фома Гордеев" и "Трое".

А в чеховских словах о человеке, "которому нужно не 3 аршина земли, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа" -- так же как в чеховском настойчивом призыве к труду, с такой силой прозвучавшем в "Трех сестрах" и в "Невесте",--раскрывалась та же романтика, которая отнюдь не вела к прекраснодушному мечтательству (над прекраснодушно-мечтательными бездельниками мы -- вместе с Чеховым -- смеялись в "Вишневом саду"!), а воплощалась в то действенное, чем был насыщен воздух революционного предгрозья.

* * *

Чехов выдержал испытание времени. В годы политического и общественного маразма, усталостью, разочарованностью, богоискательством и всяческой мистикой сменившие героический, возвышенный и глубоко-романтический взлет Пятого года, над Чеховым производились опыты всевозможнейших "ревизий". Символисты считали его в такой же мере "своим", как и прямолинейные "натуралисты", объединившиеся вокруг сборника "Знание". Голоса марксистской критики яростно заглушались елейно-патетическими возгласами Мережковского и Розанова. В том, что писалось тогда о Чехове было так много лицемерного, фальшивого и вовсе неверного, что его образ принижался, почти сливался с персонажами чеховских же рассказов. Вот когда между Чеховым и "чеховщиной" был поставлен знак равенства! Но то поколение, которое у Чехова училось ненависти к мещанству и вере в человека,-- оно сумело сохранить в своем сознании тот подлинный, живой и истинный облик художника, который возник перед ним во весь рост в знойное лето революционного предгрозья. Это поколение в эпоху величайшей социальной революции, в дни напряженнейшего строительства нового мира, не отказывается от Чехова. Поколение, научившееся ненавидеть "чеховщину", ибо росло в ее политической бытовой и моральной атмосфере, знает, что Чехов во всем противоположен и во всем полярен "чеховщине".