Юношами, четверть века тому назад, мы читали строки из неоконченного рассказа Чехова "Письмо", оде он предостерегал:
-- Великие события застанут нас врасплох, как спящих дев, и вы увидите, что купец Сидоров или какой-нибудь учитель уездного училища из Ельца, видящие и знающие больше нас, отбросят нас на самый задний план, потому что сделают больше, чем все мы, взятые вместе. И прежде, чем заблестит заря новой жизни, мы обратимся в зловещих старух и стариков, и первые с ненавистью отвернемся от этой зари и пустим в нее клеветой".
Он предостерегал и предостерег. Чехов подготовил нас к пониманию великих событий, ибо заразил нас ненавистью к жизни без событий, а только с бытом, в котором кислый крыжовник в жареный гусь с капустой значили больше, чем "общая идея -- бог живого человека".
* * *
Когда в день тридцатилетия Художественного театра на юбилейном спектакле прозвучали слова Тузенбаха в "Трех сестрах":
"Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка а скоро сдует с нашего общества лень. равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку".
И многие, удивленно переглянувшись спрашивали: "Неужели это, и вправду,-- чеховские слова? Да ведь это пророчество!".
Я в этой исповеди чеховской веры услышал тот же голос, который звуча 25 лет тому назад -- на заре моей молодости.
И оглянувшись назад, в эту туманную даль, я увидел юного гимназистика, с замирающим сердцем стоявшего в приемной редактора. Робкий юнец принес в газету свою первую статью: статью о Чехове.
Этот далекий призрак моей юности улыбнулся мне сочувственно: он-то понимал, что слова чеховского Тузенбаха о труде и буре были и впрямь пророческими.