ОПТИМИЗМ ЧЕХОВА

Отсутствие определенного философского мировоззрения Чехов, как мы внаем, воспринимал остро, болезненно ("осмысленная жизнь, -- писал он в одном письме, -- без определенного мировоззрения -- не жизнь, а тягота-ужас"), но отсутствующее мировоззрение ему в значительной степени заменяло мироощущение. Это был глубоко-жизнерадостный человек, относившийся к жизни с ненасытным, жадным и активным интересом. Мир его восприятий был необычайно обширен, жизнь раскрывалась "перед ним с щедростью, о какой средний человек даже не мечтает.

Здесь мы не пытаемся даже приблизительно и схематически очертить диапазон чеховских восприятий, это -- предмет специальной и обширной темы. Ограничимся лишь указанием на два обстоятельства: во-первых, на многосторонность и разнообразие его впечатлений, во-вторых, -- на их глубину, их интенсивность. Трудно назвать, о одной стороны, такую область жизни, которая не заключала бы в себе интереса для Чехова. С другой стороны, только дети, да и то лишь в определенном круге явлений, так свежо воспринимают впечатления, как их воспринимал Чехов: прочтите его письма не только из таких мест, где он наблюдал новые формы жизни, значительные произведения искусства или захватывающие пейзажи,-- описания Венеции, заката в Бенгальском заливе, Байкала и т. п., но где перед ним была самая простая жизнь с самой обычной природой,-- какой-нибудь Псёл с рыбной ловлей, Бабкино и т. п.,-- и бы уловите тот характерный тон детской свежести, какой бывает, когда "новы все впечатленья бытия".

Словно мальчик, которому предстоит неиспытанное еще наслаждение прокатиться в автомобиле, Чехов подряд в нескольких письмах сообщает из-за границы, что поедет домой в поезде-молния; как ребенок, вернувшийся с детского спектакля, он рассказывает, что "в театре на сцене -- в гостиной ходила собака", сообщает о новом модном галстуке, который он купил и носит, о новом костюме, пальто,-- о всем таком, а чем редко пишут своим родным писатели, профессионально отвыкшие принимать в свой личный багаж впечатлений всю эту пестроту простейших и невидных фактов...

Жизнь катилась перед ним не сплошной обезличенной лентой, а потоком дифференцированных, отчетливых, ярких впечатлений, таких свежих, таких интересных, таких непривычных при всей своей обыденности. И нет ни одного человека, который, мало-мальски близко зная Чехова, не удивлялся бы его репутации пессимиста, которая в силу разных причин по недоразумению за ним укрепилась. "В основе его натуры лежала жизнерадостность",-- заявляет Бунин. А Станиславский прямо указывает: "Антон Павлович был самым большим оптимистом, какого мне только приходилось видеть". Сам Чехов категорически заявлял о себе: "Я -- человек жизнерадостный" (в письме к Л. А. Авиловой в 1897 г.).

Откуда же эта репутация пессимиста и нытика, утвердившаяся на долгие годы за Чеховым и сопровождающая его имя до наших дней?

Как ни звучит это парадоксально, но "пессимизм" Чехова -- не более как оборотная сторона его жизнерадостности, обусловлен именно ею. В указанном письме к Авиловой он замечает: "Вы сетуете, что герои мои мрачны. Увы, не моя в том вина! У меня выходит это невольно, и когда я пишу, то мне не кажется, что я пишу мрачно; во всяком случае работая, я всегда бываю в хорошем настроении. Замечено, что мрачные люди, меланхолики пишут всегда весело, а жизнерадостные своими писаниями нагоняют тоску".

Не в столь, быть может, универсальном виде,-- наблюдение Чехова верно. Оно во всяком случае верно в отношении его самого: та печаль, та тоска, та грусть, те мрачные тени, которые характеризуют его художественное творчество (особенно с конца 80-х годов) и которые в сумме своей укрепили за Чеховым кличку нытика, пессимиста, певца хмурых людей и т. п.,-- ведь они и порождены его жизнерадостностью, его любовью к жизни, его утверждением жизни, его стремлением видеть жизнь такою, какою она достойна быть.