Оффенбах. -- Ты как смеешь, братец, французскую оперетку комбинировать с русским питейным прилавком?
Кузнецов. -- Чур! Чур! Сгинь с моих глаз!
Духи говорили страшные вещи, до того страшные, что г. Кузнецов зачах, как блоха в известном вейнбергском анекдоте... Не помогли даже хвалебные гимны канканирующих "Новостей дня". Г. Кузнецов махнул рукой, нанял пять подвод и перевез на них свой буфет, француженок, Щеглова и декорации на старое место. Чтобы Оффенбах более не появлялся, он устроил такую штуку: питейный прилавок оставил на Большой Дмитровке, а французскую оперетку перевез в театр Корша и таким образом силою обстоятельств переломился надвое. Какая нелегкая подталдыкнула г. Корша отдать свой театр в распоряжение салонщиков -- сказать невозможно, но тем не менее обидно... Впрочем, французская оперетка, даваемая теперь в Русском театре, есть та же русская комедия, хотя г. Корщ и не имел этого в виду, когда пил брудершафт с г. Кузнецовым. Глядишь на французскую оперетку, а видишь нижегородские безобразия... Декорации, во-первых, самые что ни на есть чухломские: море похоже на развешенное одеяло, а рыцарский замок -- на питейный дом. Первые персонажи поют по-французски, а хор по-русски, отчего выходит презабавное смешение языков; например: "Без женщин, sans femmes, без femm-щин, sans жен-femmes..." Все француженки обязательно в турнюрах, хотя бы они изображали Елену... И глядя на это русское комедиантство, публика хохочет очень искренно. Будь зрителей более чем 1 1/2 человека, театр лопнул бы от гомерического хохота... Главный сотрудник "Новостей дня" Николай Базунов хвалит кузнецовскую оперетку до седьмого пота, но ни для кого не составляет тайны, что даже он, сидя в первом ряду и глядя на сцену, всегда крутит носом. Хвалит он, стало быть, только из "принцыпа"...
* * *
В московских ссудных кассах за очень дешевую цену можно найти трубку с янтарным чубуком, коралловые серьги и шелковый капот. Там же можно найти кое-что и почище янтарного мундштука -- янтарные нравы... О происхождении этих нравов рассказывают, что черт, посещая во время оно притоны канкана и разорившись, заложил эти нравы в наши ссудные кассы и, просрочив уплату процентов, оставил их там на веки вечные. Содержатели ссудных касс такие же люди, как и мы. У них такие же глаза, уши, носы... Они кровожадны и едят людей живьем, но им присущи и хорошие качества... Так, им не чуждо чувство дружбы... Пример: когда содержатель ссудной кассы Шлюглейт на общем собрании кредиторов был признан злостным банкротом, то его друзья-кредиторы -- содержатели ссудных касс Дубиновский и Свердлов остались при особом мнении. Содержатели ссудных касс курсов наук не оканчивают, но политики из них выходят великолепные. Так, некая мадам Рейфман, содержащая в Газетном переулке ссудную живодерню, оказывается чересчур умной мадамой. Была у нее в семье свадьба, и ссудная касса была по этому случаю в продолжение нескольких дней заперта. Но дни эти не пропали даром для кармана "хозяйки". Она и на свадьбе погуляла, и доходы сберегла (некоторым образом, невинность соблюла и капитал нажила). Умная мадам оштрафовала всех, кому был срок платить в эти дни проценты. Некоторые, говорят, и вовсе лишились своих вещей.
<35. 24 ноября>
Дамы и немцы на седьмом небе. Первых достаточно поволновал гастролировавший у нас купно с мадам Лукка тенор Мержвинский, вторые носятся с трагиком Эрнстом Поссартом. Те и другие счастливы. Поссарт, к стыду России, совсем стушевывает нашего фарфорового и бонбоньерочного трагика Ленского. Уехавшие уже из Москвы Мержвинский и Лукка, выражаясь современно, производили бунт и волнение умов. Сборщики податей, давно уже убедившиеся, что у москвичей нет денег, теперь разубеждаются, ибо наши обремененные многочисленными семействами отцы, вдовы, сироты и оставленные за штатом платили за места кубические цены с легкостью лебяжьего перышка; пять, десять рублей -- это тьфу! На Поссарта ходит вся Москва, начиная с просвещенных генералов и кончая невежественными охотнорядцами. Девять десятых из них знают по-немецки только "шпрехен зи деич" да "шнапстринкен". Шекспира отродясь не видали и не слыхали, но тем не менее идут на Поссарта, усердно глядят на него и, ничего не поняв, говорят: "М-да... Куда Ленскому!" Не повидать Поссарта считается у нас мове-жанром. Директор Немецкого театра Парадиз до того доволен, до того счастлив, что на его немецком лице даже мед выступил... Немцы от удовольствия, любви к отечеству и народной гордости красны, как раки, немки раскисли, расплылись, закатывают глаза zum Himmel: "O mein Possart!" {к небу: "О мой Поссарт!" (нем.).} Даже на вывесках биргалок чудится умиление. Все расчувствовались, расхныкались, а между тем положение знаменитого трагика далеко не ахтительное. Ему следует поднести сочувственный адрес. Дело в том, что его заставляют играть в... театре Мошнина, в сарайчике, который даже любители находят тесным и грязным. Москва велика, но Поссарту не нашлось в ней места, и этот великанище изображает теперь из себя льва, посаженного в мышеловку: без того не повернешься и шагу не ступишь, чтоб не удариться локтем... Ричард III с войском из трех (это буквально!) солдат смешон... Да и вообще говоря, наша Москва любит упиваться знаменитостями, но не любит давать им приюта.
* * *
В Екатерининском зале окружного суда солидное нововведение, заимствованное, впрочем, у тлетворной Франции. Поставили для свидетелей большую подкову. Прежде свидетель не знал, где стать, куда девать руки... Он чесал переносицу, щипал бородку, поправлял галстух и в конце концов, чувствуя тяжесть рук, век, головы, терялся... Теперь же руки его заняты делом. Он входит в полукруг подковы, упирается в края ее руками и чувствует себя великолепно. Даже лжесвидетелям хорошо. Эта подковка так понравилась москвичам, что они хотят ввести ее всюду, где непривычный человек должен чувствовать себя не совсем ловко: на сцене Немецкого клуба -- для артисток, не знающих, куда девать свои руки; в Шереметьевском переулке -- для редакторов, приглашаемых "потолковать"; в приемной доктора Захарьина; в редакциях -- для авторов, впервые приносящих свои произведения, и в редакции "России" -- для майора Олимпа (!) Уманца, беседующего с канцеляристами-сотрудниками, издавшими с дозволения цензуры печатную "инструкцию" для обуздания упомянутого Олимпа. Также в консисторских приемных -- для объектов "обдерации и облупации", и вообще в каждом доме: для проигравшихся папаш, оправдывающихся перед мамашами, и для юнцов, объясняющихся в любви.
* * *